Читаем Лехаим! онлайн бесплатно
Заветная троица высадилась из такси на углу улицы Герцена и Тверского бульвара, рядом с огороженной деревянными щитами площадкой, на которой начиналось строительство нового здания ТАСС. Напротив с опущенными руками стоял памятник Тимирязеву. Фима закурил.
– Был бы с нами Андрей Дмитриевич, – заметил он, – можно было бы загадать желание…
– Это в каком смысле? – поинтересовался писатель.
– Да в том, что мы бы оказались между двумя академиками…
– А кто из нас второй?
– Вы даже не представляете, – вставил реплику Моня, зная друга детства.
Фима кивнул на памятник, который производил впечатление писающего мужчины.
– У вас острый глаз, Алоиз Алоизович, – определил писатель.
– Наш Маннекен-Пис, – гордо сообщил ему почетный чекист.
– Откуда вы знаете про брюссельский фонтанчик? – удивился писатель.
– Был там пару раз проездом, еще до войны, – скромно заметил Фима.
– Невероятно, – резюмировал будущий нобелевский лауреат.
Довольный Фима стрельнул недокуренной сигаретой. Рассыпая искры, она описала дугу и упала за воротник плаща парня, который рядом безучастно рассматривал памятник. У парня даже выражение лица не изменилось. Но спустя секунд пять он прижался к фонарному столбу и потерся об него спиной.
– Молодец! – незаметно от друзей отчеканил Фима, проходя мимо. – Отмечу в рапорте!
– Служу Советскому Союзу! – беззвучно ответил парень, от которого теперь пахло подгоревшей едой.
Троица за разговорами перешла улицу, направляясь к кинотеатру повторного фильма, рядом с которым располагалась небольшая шашлычная. Чуть поодаль, ближе к Театру Маяковского, две крупногабаритные официантки били, скорее всего, пытавшегося сбежать посетителя. Обе дамы были в форменных платьях с белыми кружевными фартучками и традиционными накрахмаленными кокошниками на крашеных кудрях, сохранивших форму бумажных бигуди. Выглядели они как сестры-близнецы. Одна, заломив мужичку руки, прижала его спину к мощной груди, а он покорно висел в ее объятиях, склонив голову перед неизбежной судьбой. Судьба являла собой пластиковый поднос, которым вторая необъятная валькирия била мужичка по голове.
Троица остановилась у дверей шашлычной поглядеть на публичную экзекуцию.
– Вот она, точная картина судьбы русского человека, – вздохнул писатель.
– Но бабы же не гойки, а наши, – возразил Фима, явно не забывший вчерашнего спора.
– И не представительницы проклятого Запада, – скромно заметил Моня.
Солженицын в ответ только тяжело вздохнул, что означало: «много вы понимаете».
Тем временем публичная казнь продолжалась. Чем сильнее был замах у карающей тетки, тем легче отскакивал легкий поднос от головы приговоренного. К тому же на нее была натянута видавшая виды кроличья ушанка.
У распятого мужичка на помятом лице даже появилась всепрощающая блаженная улыбка святого. Несмотря на прохладный осенний день, бьющая взмокла, да и силы ее были небезграничны.
Фима пронзительно засвистел в три пальца. С грохотом поднялись сидевшие вокруг и на Тимирязеве голуби. Держащая отбросила мужичка метров на десять, и обе, переваливаясь, прошли на рабочее место с чувством выполненного долга.
Через пятнадцать минут одна из них подошла к голубому пластмассовому столику, за которым устроились представители идеального среза советской интеллигенции: ученый, писатель и чекист.
– Что? – спросила служащая общепита.
– Шашлыки, – начал Фима.
– Понятно, что шашлыки. Что пить будете?
– Боржоми есть? – спросил Моня.
Официантка в ответ фыркнула, без слов подтверждая глупость заданного вопроса.
– Шестьсот грамм! – быстро сориентировался Моня. – Александр Исаевич, присоединитесь?
– Не имею права портить компанию…
– Маня, два графина, – закричала официантка в сторону стойки, где хозяйским взглядом окидывала зал ее напарница по скорому и праведному суду.
– В ваших интересах поторопиться с заказом, – сказал, изучая внешность официантки, Солженицын, тем не менее отметив, впрочем как и она, что Фима положил под пластиковый стакан с нарезанными из мягкой оберточной бумаги «салфетками» зеленую трехрублевку.
– Лечу! Маня, три шашлыка!
В вытянутых металлических тарелках под обширной шубой из мелко нарезанного зеленого лука с трудом можно было увидеть куски темного мяса.
Фима разлил целиком один графинчик в три граненых стакана.
– Цинга не страшна, – глядя на тарелку, заметил Моня.
– Командуйте, полковник, – предложил Солженицын.
Фима поднял стакан, оглядел стол.
– За великий и непобедимый советский народ!
Звякнули, столкнувшись, три стакана.
После третьего графинчика писатель вспомнил о том, что у него скоро электричка в Рязань.
Тем не менее, выйдя из кафе, долго и душевно прощались. Наконец Солженицын твердо зашагал по улице Герцена к метро «Библиотека имени Ленина», задрав голову так, что борода оказалась почти параллельно тротуару.
– Большой писатель! – сказал Моня.
– Но зря взялся за еврейскую тему, – заметил Фима.
– Ты с чего это взял?
