Читаем Лехаим! онлайн бесплатно
– Отменяю. Принести кровать. Товарищ Левинсон пробудет у меня до утра. У него важные сведения, касающиеся безопасности СССР! Доложить и исполнять!
– Слушаюсь, товарищ подполковник.
Голова исчезла.
Берия долго слушал по телефону доклад, потом хмыкнул. У него было хорошее настроение.
– Ладно, пусть сидит с ним до утра. Мешать друзьям детства не будем. Прослушка в комнате есть? Что? Твою мать… Зачем распоряжение? Своей головы нет?! Генералом быть надоело, так и скажи!
Но руководитель атомного проекта, а по совместительству министр внутренних дел, быстро успокоился.
– Нужно будет, все равно узнаем. Тем более этот Яровой-Финкельштейн с двадцатых годов куратор своего друга. Все не может его расколоть… Но утром отправляй Левинсона на работу. Он пока еще Родине пригодится. – И весело добавил: – Скоро увидим: нужен, не нужен…
Камера преобразилась. Появились вторая койка, два венских стула и стол, накрытый не так, конечно, как в ресторане, но вполне пристойно. Даже пара поллитровок с залитыми сургучом крышками возвышалась посреди тарелок с едой.
Фима разлил водку по граненым стаканам.
– Так мы в три приема ее уничтожим, – заметил, наблюдая за разливом, Моня.
– Не бзди, ученый, хрен моченый, – отозвался Фима. – Не хватит, еще закажем!
Моня с круглыми глазами провел поднятой рукой с вытянутым пальцем над головой.
– Моня, – обиделся Фима, – ты какой-то стал нервный. Неужели я не проверил? Говори спокойно. Курохватов за такой дверью ничего не услышит… Давай, со свиданьицем! Лехаим!
Чокнулись.
– Ефим, – настроился на беседу Моня, – скрипка у тебя откуда?
– У Геринга реквизировал.
Фима протянул Моне инструмент. Заглянув под струны, Моня увидел четкую надпись: «Antonius Stradivarius Cremonesis Faciebat Anno 1699 Domini A.D.».
– Фима! – только сумел прошептать друг детства.
Покрутив в руках инструмент, он добавил:
– Я же работал в министерстве Геринга. Значит, ты до нас все почистил.
– Не смеши, Моня! Ты в Берлине летом околачивался, а я еще в апреле посетил в Австрии замок Маутерндорф.
– А что это?
– Это, – передразнил Фима, – личный замок Геринга. Кстати, скрипку Герингу подарила еврейка Эпштайн, вдова его крестного, военного врача Хармана фон Эпштайна.
– Так там же в апреле еще немцы были!
– Зильбекур арьент фармир…[22]
Подполковник госбезопасности уже разливал по второй.
– Есть для тебя, Моня, от меня задание покрепче, чем Грушков взрывать… Потом я тебе расскажу, как я летом сорок третьего его сына-полицая на Ришельевской встретил.
– Ефим, летом сорок третьего и в Одессе еще были немцы.
– И что с того? Но об этом потом. Ты должен такой химический составчик изобрести, чтобы эту надпись скрыть, – Фима постучал пальцем по задней стенке скрипки, – и написать что-то типа «Музтрест». А потом, когда надо, даже лет через десять, чтоб можно было смыть твое изобретение без всяких следов – и порядок! Сможешь?
Глаза Фимы восторженно заблестели.
– А зачем? – спросил уже абсолютно потрясенный Моня.
Фима чокнулся со стаканом собеседника и выпил, Моня автоматически повторил за ним.
– Закусывай, – по-хозяйски предложил Фима и захрустел соленым огурцом.
– Замазывать зачем?
– Хочу твоему сыну ее передать. Пусть у него будет что-нибудь на память от дяди Ефима, – и подполковник довольный откинулся на стуле.
– Ты действительно шизофреник! – резюмировал Моня.
– Это ты чокнутый! Ты чего опять квартиру поменял?
– Обстоятельства. – Моня задумался. – А ты знаешь, до сих пор не хотят русские с евреем в одной квартире жить. В ту, что на Сретенке, переехал, сразу все жильцы поменялись, сам знаешь на кого… Теперь в Токмакове обустроился, опять новые соседи. Думаю, это неслучайно…
– Неслучайно, неслучайно, – захихикал Фима.
– Антисемитизм сильно вырос, действительно, нас скоро ссылать начнут… Ты в конце января в «Правде» читал про театральных критиков?
– Я этот шовинистический листок в руки не беру. Это уже не моя «Правда». Моя с Лениным умерла. Нет, чуток попозже, в начале тридцатых…
– Статья называлась «Об одной антипатриотической группе театральных критиков». Представляешь, Фима, все театральные критики оказались евреями и все «мешают воплощению светлого образа советского человека на сцене!».
– Правильно делают, молодцы!
– Главное, придумали, как их называть – безродные космополиты. Я такого словосочетания ни разу прежде не встречал.
– Вроде никого по этой статье «за космополитизм», тьфу, не выговоришь, еще не сажали?
– Так я и говорю, ссылать будут, как кавказцев. Даже хуже…
– Хуже, это что – дальше? Еврей-полярник! Звучит, Моня. Одним Кренкелем не отделаемся.
– Кренкель – немец!
– Знаю я этих немцев. К чему дело идет, я понял сразу после разгрома Еврейского антифашистского комитета. Джугашвили всегда был антисемитом.
– А как же Каганович?
– Левинсон, – наставительно сказал психбольной Финкельштейн, – запоминайте: у каждого антисемита лучший друг всегда еврей. Перестали евреи сюда таскать американские деньги – и в расход. А начал, как у него водится, с председателя…
– Так Михоэлс под машину попал…
