Читаем Запасной онлайн бесплатно

Принц Гарри Сассекский

МЫ ДОГОВОРИЛИСЬ ВСТРЕТИТЬСЯ через несколько часов после похорон. В садах Фрогмора, у старых готических руин. Я добрался туда первым.

Я огляделся, но никого не увидел.

Я проверил телефон. Ни СМС, ни голосовых сообщений.

"Должно быть, они опаздывают", — подумал я, прислонившись к каменной стене.

Я убрал телефон и сказал себе: сохраняй спокойствие.

Погода была типичной для апреля. Не совсем зима, ещё не весна. Деревья стояли голыми, но воздух был мягким. Небо было серым, но тюльпаны распускались. Свет был блёклым, но озеро цвета индиго, окружённое садами, сверкало.

«Как всё это прекрасно», подумала я. И ещё как грустно.

Однажды это место должно было стать моим домом навсегда. Вместо этого оно оказалось лишь ещё одной короткой остановкой.

Когда мы с женой бежали отсюда, опасаясь за рассудок и безопасность, я не был уверен, что когда-нибудь вообще вернусь. Это было в январе 2020 года. Сейчас, пятнадцать месяцев спустя, я здесь, через несколько дней после того, как проснулся от 32 пропущенных звонков, а затем от одного короткого, душераздирающего разговора с Бабушкой: Гарри… Дедушка умер.

Поднялся ветер, становилось холоднее. Я ссутулил плечи, потёр руки, пожалев, что у меня такая тонкая белая рубашка. Я пожалел, что переоделся из похоронного костюма. Я пожалел, что не догадался захватить пальто. Я повернулся спиной к ветру и увидел возвышающиеся позади меня готические руины, которые на самом деле были не более готическими, чем Колесо обозрения. Какой-нибудь умный архитектор, немного сценического мастерства. Как и многое другое здесь, подумал я.

Я отошел от каменной стены к маленькой деревянной скамейке. Сев, я вновь проверил телефон, оглядывая садовую дорожку вверх и вниз.

Где они?

Ещё один порыв ветра. Забавно, это напомнило мне о дедушке. Возможно, его холодное поведение. Или его ледяное чувство юмора. Я вспомнил один конкретный охотничий уик-энд много лет назад. Приятель, просто пытаясь завязать разговор, спросил дедушку, что он думает о моей новой бороде, которая вызывала беспокойство в семье и споры в прессе. Следует ли королеве заставить принца Гарри побриться? Дедушка посмотрел на моего приятеля, на мою бороду и расплылся в дьявольской ухмылке. ЭТО не борода!

Все засмеялись. С бородой или без бороды, вот в чём вопрос, но пусть дедушка требует большей бороды. Пусть отрастёт роскошная щетина кровавого викинга!

Я подумал о глубоком убеждении дедушки, о его многочисленных увлечениях — вождении экипажа, приготовлении барбекю, стрельбе, еде, пиве. То, как он воспринимал жизнь. Это было у него общее с мамой. Может быть, именно поэтому он был таким её фанатом. Задолго до того, как она стала принцессой Дианой, когда она была просто Дианой Спенсер, воспитательницей детского сада, тайной подругой принца Чарльза, дедушка был её самым громким защитником. Некоторые говорили, что он на самом деле был посредником в браке моих родителей. Если это так, то можно было бы сказать, что дедушка был первопричиной моего появления на свет. Если бы не он, меня бы здесь не было.

Как и моего старшего брата.

С другой стороны, может быть, наша мама была бы жива. Если бы она не вышла замуж за па… Я вспомнил один недавний разговор, только я и дедушка, вскоре после того, как ему исполнилось 97. Он думал о смерти. По его словам, он больше не был способен преследовать свои пристрастия. И всё же больше всего ему не хватало работы. Без работы, сказал он, всё рушится. Он не казался грустным, просто готовым. Нужно знать, когда пора уходить, Гарри.

Сейчас взглянул вдаль на миниатюрный горизонт склепов и памятников рядом с Фрогмором. Королевское кладбище. Место последнего упокоения для многих из нас, включая королеву Викторию. А также печально известную Уоллис Симпсон. А также её вдвойне печально известный муж Эдуард, бывший король и мой прапрадядя. После того, как Эдуард отказался от своего трона ради Уоллис, после того, как они бежали из Британии, они оба беспокоились о своем окончательном возвращении — оба были одержимы желанием быть похороненными прямо здесь. Королева, моя бабушка, удовлетворила их просьбу. Но она поместила их на некотором расстоянии от всех остальных, под склонённым платаном. Возможно, последний взмах пальцем. Может быть, окончательное изгнание. Интересно, как Уоллис и Эдуард теперь относятся ко всем своим переживаниям. Имеет ли что-нибудь из этого значение, в конце концов? Я задавался вопросом, задавали ли они себе вообще вопросы. Парили ли они в каком-то воздушном царстве, всё ещё обдумывают свой выбор, или они нигде, ни о чём не думают? Неужели после этого действительно ничего не может быть? Есть ли у сознания, как у времени, остановка? Или, возможно, подумал я, лишь может быть, они прямо сейчас здесь, рядом с фальшивыми готическими руинами, или рядом со мной, подслушивают мои мысли. И если так... может быть, мама тоже здесь?

Мысль о ней, как всегда, вселила в меня надежду и прилив энергии.

И укол печали.

Я скучал по маме каждый день, но в тот день, на пороге той нервной встречи во Фрогморе, я обнаружил, что тоскую по ней, и я не мог точно сказать почему. Как и многое о ней, это было трудно выразить словами.

Хотя мама была принцессой, названной в честь богини, оба эти термина всегда казались слабыми, неадекватными. Люди обычно сравнивали её со святыми, от Нельсона Манделы до матери Терезы и Жанны д'Арк, но каждое такое сравнение, хотя и возвышенное и любящее, также казалось неуместным. Самая узнаваемая женщина на планете, одна из самых любимых, мама была просто неописуема, это была чистая правда. И всё же... как мог кто-то, находящийся так далеко за пределами повседневного языка, оставаться таким реальным, так ощутимо присутствующим, таким изысканно ярким в моем сознании? Как такое было возможно, что я мог видеть её, также ясно, как лебедя, скользящего ко мне по озеру цвета индиго? Как я мог по-прежнему слышать её смех, громкий, как пение птиц на голых деревьях? Было так много всего, чего я не помнил, потому что был так молод, когда она умерла, но самым большим чудом было то, что я сделал. Её обезоруживающая улыбка, её ранимые глаза, её детская любовь к фильмам и музыке, одежде и сладостям — и к нам. О, как она любила брата и меня. Одержимо, как она однажды призналась в интервью.

Что ж, мамочка... всё как раз наоборот.

Может быть, она была вездесущей по той же причине, по которой её нельзя было описать, — потому что она была светом, чистым и сияющим светом, а как описать свет? Даже у Эйнштейна с этим были трудности . Недавно астрономы перестроили свои самые большие телескопы, направив их на одно крошечное созвездие в космосе, и им удалось мельком увидеть одну захватывающую дух звезду, которую они назвали Эарендел — древнеанглийское слово, обозначающее Утреннюю звезду. Расположенная на расстоянии миллиардов миль и, вероятно, давно исчезнувшая, Эарендел находится ближе к Большому взрыву, моменту Творения, чем наш Млечный Путь, и всё же он каким-то образом виден глазам смертных, потому что он такой потрясающе яркий и ослепительный.

Такой была мама.

Вот почему я мог видеть её, всегда чувствовать её, но особенно в тот апрельский день в Фрогморе.

Это и то, что я нёс её флаг. Я пришёл в эти сады, потому что хотел покоя. Я хотел этого больше всего на свете. Я хотел этого ради своей семьи и для самого себя, но также и для неё.

Люди забывают, как сильно мама стремилась к миру. Она много раз объехала земной шар, пробиралась через минные поля, обнимала больных СПИДом, утешала сирот войны, всегда работала над тем, чтобы принести мир кому-то где-то, и я знал, как отчаянно она хотела бы — нет, действительно хотела — мира между её мальчиками, и между нами двумя и па. И между всей нашей семьёй.

В течение нескольких месяцев Виндзоры находились в состоянии войны. В наших рядах время от времени возникали раздоры, уходящие корнями в глубь веков, но сейчас всё было по-другому. Это был полномасштабный общественный разрыв, и он грозил стать непоправимым. Итак, хотя я прилетел домой специально и исключительно на похороны дедушки, находясь там, я попросил об этой тайной встрече со старшим братом Вилли и отцом, чтобы поговорить о положении вещей.

Чтобы найти выход.

Но теперь я ещё раз посмотрел на телефон и ещё раз прошелся взад-вперёд по садовой дорожке и подумал: может быть, они передумали. Может быть, они и не собираются приходить.

На полсекунды я подумывал о том, чтобы сдаться, пойти прогуляться по саду одному или вернуться в дом, где все мои кузины пили и делились историями о дедушке.

Затем, наконец, я увидел их. Плечом к плечу, шагая ко мне, они выглядели мрачно, почти угрожающе. Более того, они выглядели сплочёнными. Желудок сжался. Обычно они ссорились по тому или иному поводу, но сейчас они, казалось, шли в ногу, как в строю.

Возникла мысль: Подождите, мы встречаемся для прогулки... или для дуэли?

Я поднялся с деревянной скамейки, сделал неуверенный шаг навстречу, слабо улыбнулся. Они не улыбнулись в ответ. Теперь сердце действительно начало колотиться в груди. Глубоко дыши, приказал я себе.

Помимо страха, я чувствовал своего рода сверхсознание и чрезвычайно сильную уязвимость, которые я испытывал в другие ключевые моменты своей жизни.

Иду за гробом матери.

Иду в бой в первый раз.

Произношу речь в разгар панической атаки.

Было то же самое чувство, когда отправляешься на поиски и не знаешь, справишься ли с этим, в то же время полностью осознавая, что пути назад нет. Что Судьба была в седле.

Ладно, мамочка, подумал я, набирая темп, поехали. Пожелай мне удачи. Мы встретились на середине дорожки. Вилли? Папа? Привет.

Гарольд.

До боли холодно.

Мы развернулись, выстроились в шеренгу и двинулись по гравийной дорожке через маленький, увитый плющом каменный мост.

То, как мы просто синхронно выстроились в ряд, то, как мы безмолвно повторяли одни и те же размеренные шаги и склоняли головы, плюс близость этих могил — как это могло кому-то не напомнить о похоронах мамы? Я приказал себе не думать об этом, вместо этого думать о приятном хрусте наших шагов и о том, как наши слова улетали прочь, как струйки дыма на ветру.

Будучи британцами, будучи Виндзорами, мы начали непринуждённо болтать о погоде. Мы сравнили впечатления о похоронах дедушки. Он всё спланировал сам, вплоть до мельчайших деталей, напомнили мы друг другу с печальными улыбками.

Светская беседа. Самая непринуждённая. Мы затронули все второстепенные темы, и я продолжал ждать, когда мы перейдем к главному, удивляясь, почему это занимает так много времени, а также как, чёрт возьми, отец и брат могут казаться такими спокойными.

Я огляделся по сторонам. Мы преодолели изрядный участок местности и теперь находились прямо посреди Королевского кладбища, заваленного по щиколотку в телах больше, чем принц Гамлет. Кстати... разве я сам когда-то не просил, чтобы меня похоронили здесь? За несколько часов до того, как я отправился на войну, мой личный секретарь сказал, что мне нужно выбрать место, где должны быть захоронены мои останки. Если случится худшее, ваше Королевское высочество…война — вещь неопределенная…

Было несколько вариантов. Часовня Святого Георгия? Королевский склеп в Виндзоре, где дедушка был временно погребён в этот момент?

Нет, я выбрала этот, потому что сады были прекрасны, и потому что он казался безмятежным.

Наши ноги почти касались лица Уоллис Симпсон, па начал микро-лекцию об этом персонаже здесь, об королевском кузене вон там, обо всех некогда выдающихся герцогах и герцогинях, лордах и леди, в настоящее время покоящихся под лужайкой. Всю жизнь изучавший историю, он мог поделиться морем информации, и часть меня думала, что мы можем пробыть там несколько часов, а в конце может быть тест. К счастью, он остановился, и мы продолжили путь по траве вокруг края озера, добравшись до красивого маленького участка с нарциссами.

Именно там, наконец, мы приступили к делу.

Я попытался объяснить свою точку зрения на происходящее. Я был не в лучшей форме. Начнём с того, что я по-прежнему нервничал, изо всех сил стараясь держать свои эмоции под контролем, в то же время, стараясь быть кратким и точным. Более того, я поклялся не допустить, чтобы эта встреча переросла в ещё один спор. Но я быстро обнаружил, что это зависит не от меня. У па и Вилли были свои роли, и они пришли готовыми к драке. Каждый раз, когда я отваживался на новое объяснение, начинал новую линию мышления, один из них или оба перебивали меня. Вилли, в частности, ничего не хотел слышать. После того, как он несколько раз затыкал меня, мы с ним начали язвить, говоря некоторые из тех же вещей, которые говорили месяцами, годами.

Стало так жарко, что папа поднял руки. Хватит!

Он встал между нами глядя на наши раскрасневшиеся лица: Пожалуйста, мальчики, не превращайте мои последние годы в страдание.

Его голос звучал хрипло, слабо. Это звучало, если честно, старо.

Я подумал о дедушке.

Внезапно что-то перевернулось внутри меня. Я посмотрел на Вилли, по-настоящему посмотрел на него, может быть, впервые с тех пор, как мы были мальчиками. Я воспринял всё это: его знакомый хмурый взгляд, который всегда был у него по умолчанию в отношениях со мной; его тревожное облысение, более выраженное, чем у меня; его знаменитое сходство с Мамочкой, которое со временем исчезало. С возрастом. В некотором смысле он был моим зеркалом, в некотором смысле он был моей противоположностью. Мой любимый брат, мой заклятый враг, как это случилось?