Читаем Селфхарм онлайн бесплатно

Ирина Горошко

Селфхарм

Что есть

у нас кроме

способов

самоуничтожения?

Люба Макаревская

«Ещё один опыт сияния»

я тебя рожала в муках

Аня листает красный блокнот. Среди списков дел, телефонов администраторов, волонтёров, техников, среди спиралей, которые сами собой раскручиваются, стоит Ане позвонить кому-то, не выпуская карандаш из пальцев, выделяются написанные почему-то красной ручкой (где она её вообще взяла?) строчки:

– Я тебя рожала в муках.

– Почему?

– Я тебя рожала в муках.

– Зачем?

– Я тебя рожала в муках.

– Зачем?

– Зачем я тебя рожала в муках.

Аня не помнит, когда она это написала, – возможно, на площадке во время очередного ночного монтажа декораций.

Стержень скользит по бумаге:

– Берём розовое, тебе идёт, в нём ты нежная красивая девочка.

– Я не люблю розовые платья. Я не ношу розовые платья. Хочу чёрное.

– В чёрном ты как на поминках.

– Не ношу розовое.

– Я тебя рожала в муках.

– Я чёрное ношу.

– Я тебя рожала в муках.

– Мне идёт чёрное, в розовом – это не я.

– Зачем я тебя рожала в муках.

– Берём розовое.Февраль 2015 1.

Аня ёрзает на пассажирском сиденье, пытается усесться так и этак, но громоздкие берцы не позволяют менять позы. Глядя в зеркало заднего вида, поправляет серёжку-штангу в брови, проверяет, всё ли в порядке с колечком в носу. Рассматривает выбритый левый висок и выкрашенные в синий пряди. Постукивает ногтями по дверце.

– Аня, прекрати.

– Окей, – сцепила ладони в замок.

Вика уверенно крутит руль, следит за знаками, машинами, пешеходами. Юбка впивается в бёдра и не даёт свободно двигаться, но, конечно же, Викуля не носит штанов, прям как мамочка, мамочка считает, что истинная женщина может носить брюки только в крайних случаях.

За окном проплывает ЦУМ, желтеет огромный плакат «Сегодня -30% на всё!» Плотные потоки входящих и выходящих из здания людей похожи на голову и хвост бесконечной змеи из игры, в которую Аня часами играла, просиживая лето в детском лагере.

– Так куда ты там едешь, Ань? – Вика бросает короткий взгляд на сестру.

– Высади меня на «Купаловской».

– Собеседование?

Аня, молчи. Она и так всё прекрасно знает. Не ведись. Не позволяй ещё больше себя растормошить, вон и так сердце колотится. Не позволяй, Аня. Как там было у Маргарет Этвуд?

не дай ублюдкам себя доконать

– Вик, – и всё же ты не выдерживаешь, – не надо цирка, я всё слышала, как вы с мамой меня обсуждали.

– Не совсем, – Вика улыбается, поправляет длинные волосы, ровно падающие на плечи, – скорее мама говорила, а я слушала. Я же от тебя не слышала, что это и где. Расскажи.

– Всё ты знаешь.

Будь Аня другой, будь у неё другая сестра, будь у них другие отношения, Аня бы говорила:

Вика, это театральный фестиваль, называется «Слёзы Брехта», меня зовут помогать в его организации, сколько денег не знаю, но, скорее всего, мало, что именно надо делать, тоже не знаю, что скажут делать, то и буду, просто это мечта – там работать, Джульетта Громовская легендарная, она привозила в Минск крутейшие спектакли, и мне страшно, мне так страшно, но я хочу попробовать, я должна попробовать, Вика, поддержи меня, скажи, что понимаешь меня, скажи, что у меня всё получится.

Машина скользит мимо кафетерия «Каравай», красные буквы названия нависают над высокой аркой. Пару месяцев назад, ещё в Варшаве, Аня мечтала, как вернётся в Минск, придёт в «Каравай», вдохнёт запах выпечки и кофе, торжественно съест пирожное «Бисквитное» и этим скажет городу: привет, я снова тут, встречай!

«Каравай» был с Аней всю жизнь. Здесь она прогуливала уроки, запивая пирожные горьковатым кофе. Взваливала на плечи рюкзак, в руке – пластиковая чашечка, осматривалась – нет ли поблизости знакомых взрослых. Достать из кармана куртки белую пачку с синей полоской Winston, прикурить и идти дальше, балдея от головокружения.

Прогулы были лучшим, что случалось с Аней в старших классах. Проще простого: приходишь в школу в джинсах с огромными дырами на коленях, стоящая на входе женщина с начёсом орёт своё фирменное «марш домой переодеваться!», ну, и до школы, конечно, больше не доходишь.

Аня поступила в университет в Варшаве. Первый курс – съёмная комната в пропитанной старушечьим запахом квартире. Пары до девяти вечера и слёзы в трамвае, рассекающем город под чёрными дождями. И учёба: писать тексты, читать тексты, писать про прочитанные тексты. Второй тире четвёртый год – легче. Уже есть пара подружек, знакомец с забористой травой, редкие тусовки в общаге. Дешёвое мартини из горлышка на улицах Stare Miasto, пара таблеток чего-то расширяющего сознание в клубе и даже одна кинки-пати, с которой, правда, Аня быстро сбежала.

Заканчивался последний курс, на выходные Аня приехала домой. Семейный совет, решение принято. Анастасия Евгеньевна рассказывала подруге по телефону:

– Да, Анюся завтра уезжает. Да, будет учиться в магистратуре и работать у Дашки, помнишь, подруга моя по нархозу? Бизнес свой у неё в Польше. Да какая разница? Не знаю, в европах этих нужно магистра иметь, это ценится, а уж магистра чего – никому не важно. Напишет, защитит, что, мозгов у неё нет? Ну и потом уже работу серьёзнее будет искать, у Дашки расти там, конечно, некуда.

Это был редкий момент, когда мама рассказывала об Ане без этой привычной и ненавистной не-понимаю-что-это-за-девочка нотки. Она говорила… с гордостью? Раньше эту интонацию Аня слышала, только когда мать упоминала свою старшую Викулю.

В офисе Дарьи Александровны Аня продержалась шесть месяцев. В её обязанности входило: готовить кофе начальнице и её мужу, мыть за ними чашки, мыть тарелки – они ели десерты с липким кремом, проверять почту, складывать счета в специальный лоток для главбуха, а предложения о сотрудничестве – в лоток для маркетолога, помогать дочке начальницы делать уроки (со временем глагол «помогать» обрёл значение «делать всё за неё»).

Аня закончила учёбу, защитила магистерскую, уволилась. Вид на жительство в Польше заканчивался, и она вернулась в Минск.

– Аня, ты с жиру бесишься, понимаешь? Все хотят в Европу, у тебя и работа была, люди о таком вообще только мечтают, ты это понимаешь? А ей, видите ли, «чашки мыть не нравилось»! Ты вообще никто, Аня, без опыта, чем ты теперь будешь заниматься?

– Знаешь, Вика, лучше бы ты меня не встречала.

– Слушай, Ань, – машина стоит на светофоре, Вика поворачивается к сестре, – ты же можешь запросто пойти к Ване работать. Писать вроде умеешь. Пофигачила бы копирайтером, опыт получила, и – вперёд.

– Куда вперёд, Вик?

– Ну, это тебе виднее. О чём магистерскую писала?

– Репрезентация гендерных отношений в постдраматическом театре.

– Это набор слов?

– Это… Вика, я тебе не объясню.

– Ясно, гуманитарные ваши штучки, никому не нужные. Тут?

– Ага.

Машина тормозит вдоль проспекта.

– Когда ты на права пойдёшь, Анюся?

– Не знаю. Зачем?

– Надо.

– Кому?

Вика смотрит на сестру устало, перегибается и открывает дверь.

– Спасибо, Вик, я бы и сама справилась, – Аня выпутывается из ремня.

Аня хлопает дверью машины чуть громче, чем необходимо.

*

Офис компании «Арт энд блад» находится на последнем этаже Музея довоенного искусства. Пышное четырёхэтажное здание, сталинский ампир со скульптурами мускулистого рабочего и фигуристой крестьянки на крыше.

Объясняет вахтёру, что она на собеседование. Он указывает на лестницу слева от входа в выставочный зал.

Проходит первый этаж, второй, третий. Ступеньки высоченные, пахнет, словно где-то завалялась куча сырого белья. Лестничный пролёт. Аня проводит по экрану телефона: 12:57. Руки дрожат. Вот и чёрно-красная вывеска: «Арт энд блад». Аня тянет дверь на себя.

Не открывается. Ещё раз проверяет время и день – четверг, 12:58. Сообщение в почте – приглашаем в четверг, в 13:00.

Тянет ещё раз – дверь не поддаётся.

вибрирует

телефон

незнакомый

номер

– Это Анна Горелочкина? Из «Арт энд блад», – голос занятой и запыхавшийся. – Вакансия закрыта, Анна, уже взяли человека, она у нас несколько лет была волонтёром. Алло? Аня?

2.

Аня открывает дверь квартиры, запах жареного бьёт в нос.

– Ну что, Анют, как прошло?

Аня расшнуровывает ботинки.

– Что, с матерью поговорить не хочешь? – Анастасия Евгеньевна выходит в коридор.

На ней, как всегда, юбка до колен, блузка застёгнута на все пуговицы, поверх – белоснежный передник.

Аккуратное каре и идеально уложенная чёлка, словно женщина прилетела из Америки эпохи идеальных домохозяек. И в то же время – главный бухгалтер в международной корпорации, «второй человек после генерального», как она иногда «ненавязчиво» упоминает.

– Мама, ну что – как? Никак.

И теперь же не отстанут, пристроют её к Ване, Викиному муженьку, писать чушь вроде:

идеальное платье для вашего особенного вечера, тонкий шёлк грациозно струится по ногам, в меру глубокое декольте оставляет простор воображению избранника

Аня входит в свою комнату, дверь захлопывается слишком громко.

– Явилась! Мать-то тут при чём? А я курицу пожарила! – хлопает дверь в комнату матери, ухают книги на полках в комнате Ани.

В третьей комнате за столом, заваленным папками, стопками бумаг, книгами, сидит отец. Он, возможно, мог бы и спросить, как прошло собеседование, но наверняка передумал, услышав повышенные тона и хлопки дверями. Как он обычно выражался: «бабы снова орут, две истерички». При слове «отец» первая картинка, которую видит Аня: его спина и захлопывающаяся дверь в его комнату. С каждым годом Аня заходила в эту комнату всё реже, чуть ли не неделями могла с отцом не видеться, живя с ним в одной квартире. Аня помнит какое-то совместное времяпрепровождение в детстве: куда-то он её возил, как-то с ней разговаривал – и всё как будто закончилось в момент, когда Аня начала взрослеть и превращаться в женщину. Она хорошо помнит, как надела летом топик, сквозь который уже явно просвечивала подростковая грудь, они должны были ехать с отцом в кино, но он бросил на неё такой брезгливый взгляд, что Ане тут же захотелось одеться как минимум в куртку, а лучше – вообще исчезнуть. Тогда он не взял её с собой, и больше с тех самых пор не брал.

*

Аня изучает вакансии, но ничего похожего на «Арт энд блад» нет. Требуются копирайтеры к рекламщикам, журналисты-новостники, официанты и бариста. И ради этого она защитила магистерскую и вернулась в Минск? Целыми днями Аня валяется в кровати, смотрит сериалы, обновляет сайт с вакансиями. Деньги заканчиваются, лишний раз она избегает ездить на метро, почти везде ходит пешком. Подруги иногда угощают напитками в кафешках, но и их терпение заканчивается. У родителей просить наличные Аня не может, хотя из холодильника еду берёт.

Сходила на собеседование на администратора в галерею современного искусства. Ей не перезвонили.

Проходит ещё пара недель, и не признать уже невозможно: условия, которые предлагает Иван, и правда щедрые на фоне всего остального (куда её даже и не зовут).

Как только Аня произносит это матери и видит выражение ликующей правоты на её лице, сразу хочется передумать. 3.

Офис Ивана: бледно-жёлтые стены, как в школе, два ряда составленных впритык столов, некоторые отделены друг от друга пластиковыми перегородками. Людей много, но они не разговаривают, а открывают рты и шуршат.

Женщина с жёлтыми крашеными волосами и облупившимся красным маникюром шёпотом объясняет Ане, как работает админка сайта, куда заливать тексты, как прописывать html title и description страницы. У неё изо рта пахнет выпитым только что кофе, сидит она слишком близко.

Вибрирует телефон, Аня извиняется и выскакивает в коридор.

– Анна? Горелочкина? – говорят громко и энергично. – Это из «Арт энд блад». Ты ещё хочешь у нас работать? Есть место на таможне, интересно?

– Д-да.

– Подъезжай завтра к одиннадцати утра, введём в курс дела, – короткие гудки.

Возвращается в кабинет, губы невозможно заставить стянуться обратно.

– Парень позвонил? – понимающе кивает женщина.

– Не совсем. Знаете, мне, пожалуй, нужно уйти. И я, скорее всего, сюда уже не вернусь. Ивану передайте, пожалуйста.

Аня сгребает пуховик и выскакивает на улицу. На крыльце обматывает шею шарфом, надевает шапку, дотягивает молнию до подбородка. Ну что, «Арт энд блад», here I come! 4.

– А вот и наша Аня!

С порога её встречает светящаяся в лучах солнца девушка с волнистыми волосами до лопаток и красивой фигурой, подчёркнутой обтягивающими джинсами и жакетом до талии. Представляется Венерой, помощницей арт-директора фестиваля «Искусство ради искусства».

То, что предстоит работать именно на этом фестивале, для Ани новость. Работа на таможне – сказали по телефону, а Аня и не выяснила, что вообще надо делать.

Большое помещение с несколькими столами, стен почти не видно за театральными афишами. Прямо напротив входа и слева от него – две тяжёлые деревянные двери.

Венера проводит Аню мимо людей, не обращающих на неё внимания, и распахивает дверь слева.

На стене белеет растяжка с фигурными красными буквами:

Дирекция фестиваля визуальной культуры и перформанса «Искусство ради искусства»

Плакаты и афиши повсюду: Art Basel, La Biennale di Venezia, Московская биеннале современного искусства… На одном из плакатов изображено огромное серое здание, всё такое официозное и помпезное, а перед ним пьедестал: на таких обычно стоят статуи героев, но здесь вместо статуи… огромная рука с обрезанными пальцами, кроме одного, гордо торчащего вверх – среднего. Маленькими буквами в нижнем углу подписано: «L.O.V.E.» by Maurizio Cattelan.

Это знак! Это же точно знак. «Фак ю, фак ю вери вери ма-а-а-ач», – играет в голове что-то из Лили Аллен. Это её, Анин, средний палец торчит так гордо и решительно, ха!

Ещё плакат – совсем небольшой, со всех сторон как будто спрятанный, что неудивительно! Имя художницы – Dorothy Iannone. В центре изображена обнажённая женщина, её правая рука поднята вверх, соски нарисованы очень ярко, а вульва в треугольнике волос – розовая, крупная, решительная. Вокруг женщины – другие обнажённые люди, их тела сплетены в самых разных позах.