Читаем Селфхарм онлайн бесплатно
Аня выключает камеру. Зачем это всё, зачем камера? Словно проговаривая и записывая саму себя, она перестаёт быть во всём этом одинокой. Словно говоря со своим цифровым двойником, кивая себе, реагируя на свои поднятые брови, она разделяет всё это хоть с кем-то.
Как собака, которая смотрится в зеркало и рычит на собственное отражение, всё больше оголяя зубы.
– Я начала снижать дозу антидепрессанта. Я начала снижать дозу антидепрессанта.
– Я снова больная.
– Снова размазанная.
– Я снова не справляюсь с этой ёбаной жизнью.
– Я – Анна.
– Анна, Анна, Анна.
Аня закуривает. С сигаретой неудобно держать телефон и смотреть в камеру. На экране – много неба и кусок Аниного лба.
– Правда в том, – Аня хихикает, – правда в том, что мне уже похуй на всех. На Джульетту с её, блядь, фестивалями, желанием сделать лучше, на мои чувства к ней. Что это, блядь, такое – я люблю Джульетту? Я ненавижу Джульетту? Я не понимаю. Я уже заебалась пытаться понять, я так устала.
– Мне похуй на мать, которая меня изнасиловала, и всю жизнь она продолжает это со мной делать. Пошла на хуй, мама!
– Михалина, блядь! Пожалуйста, Михалина, делай фестивали целиком! Все фестивали мира делай! Иди на хуй, Михалина. Да, какая ты несгибаемая сука, да, какая же ты молодец. Иди на хуй, Михалина.
– Вика. Вика… Вообще мне тебе нечего сказать, Вика. Ты мне не сделала ничего плохого, ты мне не сделала ничего хорошего. Наверное, до моего рождения твоя жизнь была лучше, и у тебя были причины меня невзлюбить. Но мне похуй, Вика. Ты никогда не пыталась меня понять, ты никогда не пыталась мне помочь. Наверное, я хуёвая сестра. Я была хуёвой сестрой. Дочкой тоже была хуёвой, и работницей я была хуёвой. Это закономерный конец.
– Я очень устала. Я очень устала. Что же мне делать?
Бездна сияет под ногами, переливается перламутром и золотом. Мне уже похуй – увольняюсь я из «Арт энд блада» или позволяю себя уничтожить «Арт энд бладу» – мне уже по-о-охуй. Как там было у алкаша Буковски? Find what you love and let it kill you? Ну вот и пусть.
Разницы-то нет. Справлюсь я с фестивалем или не справлюсь, улыбнётся мне Джульетта или разорётся на меня Джульетта – мне уже по-о-охуй.
Я ничего не чувствую ни к кому из вас. Просто хочу, блядь, исчезнуть. Я устала. Я не могу больше.
– Чего ты там наговариваешь? – Аня доходит до лофта, к ней приближается Давид.
– Отъебись, Давид.
– Какие мы злые сегодня. Помнишь, Джульетта говорила про эту, – Давид крутит указательным пальцем у виска, – слово забыл.
– Про кого, Давид? Не понимаю, о ком ты.
– Как её зовут? Мелисса? Ванесса? Дочка кого-то из спонсоров. Помнишь, она к Джульетте пристала на фуршете, предложила провести занятие по фридом-дэнс?
– Фридом-дэнс? Танец свободы?
– Да. Танцуешь и вытанцовываешь свои чувства, ну, помнишь? Короче, пойдём. Пойдём танцевать.
– Давид, какое танцевать? Мне… у меня даже нет сил перечислять всё, что мне нужно сейчас сделать.
– Ань, да на хрен это всё. Иди за мной.
Давид берёт Аню за руку, она повинуется, у неё нет сил сопротивляться. Её кожа тут же реагирует на касание Давида, его близость. Как хорошо, что теперь Ане плевать. Как хорошо, что не надо больше думать, что со всем этим делать.
Она следует за ним по коридору бывшего завода – серые стены, бетонный пол. Они заходят в зал. Аня видит женщину и сразу понимает, о ком говорил Давид. Тронутая – так называла её Джульетта, вот это слово, которое он не мог вспомнить.
Женщина с пышными, до лопаток, кудрявыми волосами. Лохматая, странная. Гибкая, c грацией животного.
– Давид! – женщина кидается обнимать Давида. – О, а ты Аня, да? Я видела тебя на «Слезах Брехта»? – женщина улыбается, даже, кажется, искренне.
Аня пытается выдавить улыбку в ответ. Не получается, уголки губ застыли в опущенном положении.
Ванесса вопрошает Давида, придёт ли ещё кто-то – в зале кроме них всего три человека. Давид качает головой и одновременно пожимает плечами – он знает, что никто больше не заявится, но плечи как будто пытаются дать Ванессе надежду.
Ванесса переводит взгляд на Аню.
– Как ты? – она спрашивает так, словно давно знает Аню.
– Хуёво, – неожиданно честно вырывается из Ани.
Женщина кладёт руку Ане на плечо и наклоняет лицо слишком близко, но Аня не отходит, заворожённая цветом глаз Ванессы: изумрудные с золотистыми лучиками вокруг зрачков.
– Тогда я надеюсь, что в танце у тебя получится пройти сквозь стену, в которую ты сейчас бьёшься лбом.
Ванесса отходит к диджейскому пульту, просит Давида что-то подключить и проверить.
Аня в оцепенении. Блядь. Ещё одна сумасшедшая, лохматая вся-из-себя-творческая бабища сейчас чего-то от неё хочет. Какая стена? Что, блядь? Да как же вы все заебали!
Аня не хочет быть здесь, но Аня не хочет быть нигде. Аня повинуется, у Ани атрофия воли. Приди сейчас гуру из деструктивной секты и скажи «на старт, внимание – вскрываем вены», Аня бы ни на секунду не задумалась.
Кудрявая выключает свет, в зале остаётся полумрак.
Она просит лечь на пол. Звучит музыка – что-то ласковое, окутывающее, какой-то эмбиент. Аня смотрит в потолок, по вискам текут слезы.
