Читаем Селфхарм онлайн бесплатно
Они закуривают. Аня молчит, глядя куда-то в небо. Давид упорно не поднимает глаза. Такая огромная разница между Давидом в ролике, на сцене, собранным, уверенным, – и Давидом напротив неё – растерянным, не знающим, куда девать глаза, засовывающим руки в узкие карманы джинсов и тут же их достающим.
– Это называется шибари, – Давид подкуривает Ане вторую сигарету и впервые вскользь, смущённо, смотрит на неё.
Так непривычно: ранимый, неуверенный Давид.
– Японское искусство связывания людей.
– Девушка там по своей воле?
– Конечно, – Давид вдруг улыбается той самой улыбкой, как тогда в разговоре с Тадеушем – настоящей, расслабленной, и смотрит куда-то мечтательно, – мы делили гонорар поровну. В «Дарк кабаре» мы были звёздами.
Давид продолжает молча курить, смотрит на Аню лукаво, чуть заметно улыбается.
– Ну давай, у тебя же куча вопросов?
– Я и в шоке, и совсем не удивлена, вот такое чувство. Как будто я давным-давно знаю, что ты что-то такое делаешь. Но именно увидев это, я как будто…
– Что?
– …узнала тебя. Недостающий кусочек нашла. Теперь я что-то о тебе понимаю.
– Что же?
Аня молчит.
Давид откусывает кожу возле ногтя.
– Зачем ты себя кусаешь, ты же видишь, уже кровь идёт?
Давид молчит.
– У меня было похожее чувство про тебя, когда я увидел твои порезы. Ты ведь сама их себе наносишь. Зачем? Ты же видишь, кровь идёт?
Аня не может не улыбнуться. Вот так вот запросто он это озвучил. То, что стыдом годами сжигает Аню.
Когда Анастасия Евгеньевна впервые увидела порезы и догадалась, откуда они, она показательно разволновалась. Превратилась в нежную заботливую маму, которая так беспокоится о своей нездоровой дочери. Предлагала сходить к психиатру, психологу, поговорить с кем-то об этом. Они обе плакали, Аня пообещала, что больше не будет причинять себе боль, Анастасия Евгеньевна сделала вид, что поверила.
Во время следующего скандала, когда Аня снова ударила кулаком в стену, мать с издёвкой кинула: ну сходи и порежь себя ещё, больная. В ту же секунду силы покинули тело Ани, она сползла по стене и больше не могла вымолвить ни слова. Просто сидела так, глядя в одну точку и позволяя выходить из тела соплям и слезам.
Она давно это знала, но почему-то только сейчас по-настоящему увидела, призналась себе: Анастасии Евгеньевне нравилось, что Аня себя режет. Из-за матери ведь режет, из-за вины перед ней. Это форма близости. Признание в любви.
Когда режешь себя, одновременно выступаешь во всех трёх ролях проклятого треугольника: и насилуешь, и страдаешь как жертва, и спасаешь, протирая порезы ваткой и клянясь внутри, что больше никогда, никогда так с собой не поступишь. Дочь и мать, они постоянно танцевали в этом треугольнике, перетекая из одной роли в другую, сливаясь в экстазе и ненависти, упиваясь невозможностью из него выйти.
Порезами Аня доказывала матери свою любовь, а мать великодушно эту любовь принимала. Во имя матери она резала себя. Её руками она прикасалась к себе и проникала под собственную кожу.
Аня приоткрывает рот, чтобы что-то сказать Давиду, но…
– А вот и наши голубки! – цветастая туника Фаины Петровны разлетается вместе с тихим июльским ветром. – Ну что, Станиславский, будешь взрывать Минск своими откровениями? Ты знаешь, о чём он спектакль ставит? – Фаина Петровна обращается к Ане.
– Ой, мне пора, я ж так и не нашла для Джульетты видео со шведами! – сбегает Аня, спешно затушив половину сигареты.
Август 2016
