Читаем День до вечера онлайн бесплатно
Скоромцев отодвинулся в дальний угол, откуда его сложней было бы увидеть, и, дрожа, стал раздеваться — суетливо, неряшливо, бросая одежду скомканной мимо стула; нарочно энергичнее взмахивал руками, изгибался, наклонялся и ноги поднимал, чтобы прогнать дрожь. Он не помнил, когда б столь крупно дрожал. Все вздергивалось, билось, тряслось. «Или в туалет пойти, успокоиться? Зря я тогда мыться отказался. Теперь не вернешь — поздно».
— Зззоя?
— Да.
— А дверь ззакрывать?
— Не стоит. Никто ко мне не войдет.
— Страшно… Как-то. Мы с мамой… всегда ззз… закрываем, — он стоял, в трусах, обнимая себя за плечи, дрожа, ежась; вскидывал, прислоняя к икрам, грел поочередно ступни ног. — Я на всссякий случай… зззакрою?
— Не надо, — твердо сказала Зоя. — Идите сюда. Разделись?
— Ага. Давно уже.
— Тогда скорее. Что же вы стоите?
Скоромцев подтрусил к кровати, перешагнул через Зою. Она отпахнула одеяло, он лег рядом.
— Глупенький… Дрожит.
Она обняла его, прижала к себе. Стала ласкать, гладить, целовать тихими, частыми поцелуями.
Скоромцев чувствовал, какая Зоя теплая, добрая.
Странно, боязно, непривычно ему было и хотелось плакать. Он не управлял собой, тело не повиновалось. Бессильный, он лежал и про себя молился, звал давешнюю тугую стыдную силу, что так тогда ненужно переменила его.
В ответ, измываясь над ним, с прежней тупой размеренностью, не слабея, его терзала дикая, неостановимая дрожь.
— Скажите мне правду, Женя, — приподнявшись над ним, спросила Зоя, — вы в первый раз?
— Да, — плаксиво признался Скоромцев, зарывшись лицом в мякоть подушки.
— Что же вы молчали? А я-то дура… Лежите спокойно. Я вам помогу.
Ему почудилось, что это сказала мама, и он с облегчением, передоверил себя ей.
Сквозь утихающую дрожь слышал ее умные руки, ее дыхание, ее губы.
Она медленно возвращала его.
Все вскоре ушло, кроме нее, Зои, ее ровной уверенной нежности — как тогда, он припомнил, в детстве, когда болел, а мама ухаживала за ним.
Незнакомая, невиданная плавность открылась внутри, полетное насладительное беспокойство, которое нельзя было ни понять, ни осознать.
А потом что-то вспыхнуло и ожгло его. Он хрипло вскрикнул.
Изумленно-подавленным шепотом, не открывая глаз, едва разняв спекшиеся губы, спросил:
— Что… это было… Зоя?
Она сначала щекой, затем губами коснулась его мокрого лба.
И он, устало-расслабленный, успокоенный, упал в пуховый, беспамятный сон.
А утром ни за что не хотел просыпаться.
Впросонках, перекатываясь с боку на бок, истомно чмокал губами и слышал, все отчетливее и отчетливее различал сквозь сладкую муть дремы ненужные, мешающие голоса.
— …Успокойся. Я не собиралась с ним спать.
— Нет, это непостижимо! Она не собиралась! Кой черт не собиралась, когда приготовила ванну!
— Не кричи. Разбудим.
— И черт с ним. Пусть убирается.
— Не трогай его, слышишь? Я рассержусь.
— Зацепило?
— Не твое дело.
— Этот тупой, толстокожий юнец?
— Представь себе.
— Не поверю, нет. Чем? Как? Что ты в нем нашла?
— Чистоту.
— Что-оо?.. Ха!
— Можешь смеяться сколько угодно…
Один голос был уютный, домашний, второй чужой и дикий — голос этот будто грубо тряс Скоромцева, выдергивая, выталкивая за черту, от края сна, в явь.
— …Детей ей развращать захотелось.
— Не хами. Возьми себя в руки. Иначе выставлю вон.
— Извини, что оскорбил.
— Поди прочь.
— Чуть позже.
Скоромцев открыл глаза. Сон совсем отлетел. Увидев Зою и Борю, стоящих друг перед другом и говоривших непримиримо, дерзко и непонятно, он поспешно закрыл глаза и затих, испуганно вслушиваясь и соображая.
— …Деградируешь, мать.
— Возможно.
— Я не позволю.
— Поди прочь. Почему ты решил, что я твоя собственность?
— Пока нет, но будешь.
— Не хочу тебя видеть. Ты поглупел.
— Ожесточаюсь, это правда. Но — по твоей милости. Не видишь?
— Вижу.
— И тебе наплевать на меня?
— С высокой колокольни…
Испуг прошел. Всплыло все — вечер, Зоя, ночь.
Скоромцев лежал не слыша, слушал, о чем говорят Боря и Зоя, я неторопливо перебирал в памяти, пересматривал наново то, что случилось с ним. «Я был счастлив, ма, слышишь? Счастлив! Вот что это такое — счастье. Теперь я знаю». Чем подробнее и отчетливее он припоминал, чем глубже переживал минувший вечер, тем бесстрашнее, веселее, отчаяннее делался. Заслонялся, отгонял голоса. Настоящего он не хотел — хотел, чтобы было с ним сейчас только то, что было, было недавно, вчера. Верил и не верил, что все это было с ним, и, когда верил, ликовал. «Ой, ма, если бы только знала, что случилось с твоим сыном». Опять, он чувствовал, овладевала им шквальная радость — как давеча вечером, там, в телефонной будке, когда он плясал после разговора с мамой…
А Зоя и Боря продолжали говорить. Да пусть говорят. Пустое все. Мелким, никчемным, снижающим высокую минуту показалось ему вслушиваться в их обоюдную досаду, раздражение, препирательство, пытаться понять, что с ними, что они не поделили… Да бог с ними совсем. После всего того, что было с ним, какое это имеет значение?.. «Ма, родная моя, мамулечка, я так счастлив».
Скоромцев, дурашливо, полно улыбаясь, смело и прямо сел на кровати:
— Здравствуйте, друзья. Доброе утро вам.
