Читаем День до вечера онлайн бесплатно

— Поди, что люди скажут, — нерешительно продолжала Ольга, тихо ступая следом за ним. — Хворого копать заставили, а сами полеживают да бока себе нагуливают. Пусти, Фомушка, брось, иди от греха, пока кто не увидел. Нехорошо так-то — стыд. Лучше я, дай, мне сподручней. А ты отдохни, осмотрись. В дом не заходил, нет? И то верно, и нечего там делать. Все как при тебе было, так и осталось. А девочки — слышь, Фома? — девочки вчера в Булово на вечорки ушли, — неожиданно для себя грубо прилгала Ольга и сейчас же одумалась, отчитала себя: «Да что это я? На кой же мне врать-то ему?» Ей сделалось стыдно, она чувствовала свою беспомощность, и сердилась, и досадовала на себя. — Грех тебе, Фома, — заговорила она снова, уже заметно тверже. — Ты о нас подумал, когда из больницы ушел? Там за тобой присмотр, ходят, берегут, и нянечки, и внимание. А я что? Я так не смогу. Мне и за хозяйством и за детьми ходить надо, когда ж мне за тобой смотреть? Тебе уход нужен, в тепле лежать, вот ты какой… Отвезу-ка я тебя обратно, уж не обессудь.

Приняв решение, Ольга почувствовала себя заметно увереннее. «Всем оттого только польза выйдет», — оправдывалась она сама перед собой. Но отойти от него почему-то все еще не могла, словно чего-то важного не договорила.

— Слышь, Фома. Я у бригадира лошадь спрошу. Не серчай, так оно всем лучше. Здесь я тебя не выхожу, сам знаешь. А ну, как помрешь на руках, что я тогда людям скажу?.. И дети… Нет, отвезу. Доктор последний раз, когда у тебя в больнице была, сказал: пастой тебя кормить надо, через трубу. Каждые два часа. А я и не знаю, что это за паста такая…

И тут Фома, слушавший, казалось, жену безо всякого внимания, при последних словах ее покачнулся и, тяжело опершись грудью о ручку тяпки, замер. Упоминание о докторе и процедурах взволновало его необычайно сильно: застывшая полусогнутая фигура его некоторое время выдавала полное смятение. Затем, выйдя, должно быть, из тяжелого оцепенения, он мелким частым переступом развернулся к Ольге лицом и, потрясенный чем-то своим, уставился на нее остановившимися глазами.

Укора, чего больше всего опасалась Ольга, во взгляде Фомы не было, а только скорбь и мольба. Он смотрел словно сквозь нее с откровенным страданием, и под взглядом его что-то стронулось внутри у нее; впервые за время, пока он здесь, в Ольге проснулись живое участие и сострадание к мужу — в следующую минуту она уже смотрела в его глубоко запавшие, усталые глаза со всей ответной болью женского сердца, робко и преданно, как бывало прежде, и осунувшееся его, совсем переменившееся лицо уже не вызывало у нее испуга и отвращения. Ей захотелось оставить его подле себя, к врачам обратно не отвозить, не передоверять его им — будь что будет, но только чтобы здесь, возле нее… «Ах, нет…» Она опять испугалась. За него, за себя, за детей. Ей вдруг опять сделалось одиноко и пусто — ах, нет, ничего уже не поправишь, разве только тягостнее будет, нет, нет, с ним словно и к ней крадется смерть… «Не дай ему помереть, господи, подари мне такую милость, век стану молиться, денно и нощно, ничего не хочу больше, только не дай ему помереть». И Ольга, сдерживая рыдания, не в силах дольше выдержать печального его взгляда, отвернулась и поплелась к дому.

В глазах Фомы стояли крупные слезы. Он смотрел ей вслед, а видел одно только бегущее под ноги поле и маленького человечка на нем с пастушьим хлыстом наперевес. И ясно, отчетливо слышал голос, знакомый, с приятной картавостью, голос доктора, доносящийся откуда-то снизу, из глуби. Он пытался припомнить, какие слова, уходя, написал ему напоследок, ему казалось это важным, он напрягал ослабевшую память, и так ясно встало перед глазами…

Алексей чем свет угнал со двора полуторку Герасима и, лихо промчав по пустому шоссе до Щелкова и обратно, теперь разворачивался во дворе, ставя ее на место. Увидев на крыльце Павла, соседа, Алексей удивился — вот бухтей, уже на ногах.