Читаем День до вечера онлайн бесплатно
— Еще и хорохоришься, правильно. Трус поганый. Всё скопом или исподтишка норовишь. Кто ты? Трус и есть.
— Ну, ты! — осклабился Никитка. — Полегче.
— Отпусти, дядя Потап, — запищал Витька.
Соков мотанул его вновь:
— Фамилия, ну? Витькой тебя зовут, все равно же найду, дурень.
Нужин что-то пошептал своим, кивком приказал, и парни подступили ближе.
— Брось Витьку, хуже будет, — грудь Нужина вздымалась от злого волнения, верхняя губа искривилась и поднялась, как у пса рычащего.
— Кто он? Чей?
— Наш.
— Давай на обмен, ладно. Иди вместо.
— За фигом?
— Отлуплю, и домой пойдем.
— Сам нарываешься, Потап Иваныч, учти.
— И ты учти, Никитка. Давно просишься. Заработал.
Парни подступили. Соков понял, что ничего он не добьется, пока заводилу не схватит.
— Эх, заразы вы, — шумнул и пошел, толкая взашей перед собой Витьку, целя на Нужина. — Любого прибью! Церемониться с вами — смирно стоять! Ну, Никитка, давно я до тебя добираюсь. Сейчас ты у меня…
Он не договорил. Сзади его ловко подсекли — как он давеча убегавшего. Упал нехорошо, на бок, однако Витьку не выпустил, увлек за собой; забарахтался в ломком снегу, извернулся и сверху на Витьку опять навалился. А его уже стаскивали, пыхтя, налетевшие парни, тянули за ноги, пальцы старались от Витьки отлепить, выламывая. Соков грозил, матерился, Витька визжал под ним. Сопели, ругаясь, парни. Нужин руководил:
— Шею ему, Колька! Шею!
Тонкая жилистая рука скользнула под подбородок, Сокову рывком запрокинули, вывернули на сторону и назад голову, стиснув горло. Он прогнулся, привстал невольно, хватку ослабил и, разом, выпустив Витьку, рванул через себя за хобот верхнего. Налетел, развернул и наподдал как следует. Вскочил и, перешагнув через Витьку, метнулся к Нужину. Тот замахнулся обломком, а ударить с маху оробел, опустил несмело, с отказом — Потап легко перехватил, вырвал и отшвырнул в сторону. Поймал Никитку за подол куртки, подтянул и не раздумывая врезал. Нужин вскинулся, подлетел и, с шумом вспоров наст, шлепнулся навзничь.
— Бей его! — загалдели. — Бей!
Кто-то дрыной шарахнул его сбоку по ногам. Соков вскрикнул — прострелило болью в коленной чашке и отдалось по всему телу. Он скрючился, охнув, переломился и грузно ткнулся в снег, осел. Его палкой саданули по горбу, потом ногой в живот, в грудь, в пах, и чем-то тяжелым по голове — все отуманилось, оторвалось и зашаталось, закружилось, как на плаву, в невесомости, без опоры и связи: корявые деревца, перепаханный снег, чьи-то ноги в замызганных сапогах, искаженные, как в кривом зеркале, фигуры, давящее небо, черные, острые ветви, а голоса и звуки, удаляясь, делались неприметнее, глуше, мельче, потом стало тихо, совсем тихо и пусто, и свет померк.
— …Мы на минуточку, доктор, — умоляла Марфа. — На одну минуточку. Глянем, как он, и назад.
— Я же вам русским языком объяснил: он еще слаб, в бинтах, и говорить с вами не сможет, даже если бы захотел.
— Господи, доктор, а нам и не надо говорить. Он в общей теперь?
— Да?
— Значит, легче ему? Ну, этот, как его… кризис миновал?
— И что?
— Пустите, пожалуйста. Мы ведь хуже не сделаем. Помолчим, поглядим, сейчас и назад. Поймите нас, доктор.
— Я-то вас понимаю. Вы меня понять не хотите.
— Нам бы успокоиться, глянуть на него только. Вы же давеча обещали.
— Обещал. Если позволит состояние больного. Так вот оно не позволяет.
— Разве плохо ему?
— Да нет, ей-богу, с ума сойти с вами можно. Повторяю: он идет на поправку, но, к сожалению, не так быстро, как нам и вам бы хотелось. Потерпите немного. Загляните в конце недели, скажем, в пятницу.
— До пятницы я умру, доктор.
— Я вижу, мы напрасно теряем время. Извините. Всего хорошего, до свиданья.
— Уфф, — сердито топнула Марфа, когда врач, пройдя скорым шагом коридор, свернул за угол. — Айда, Верк. Не могу я больше.
Верка, чуть поотстав, шла следом.
— Здравствуйте, сестричка, — сладенько заговорила Марфа с медсестрой, сидящей за столиком под горящей лампой. — Я к мужу. С дочкой. Доктор разрешил, сейчас только с ним говорила.
— К кому?
— Да к Сокову.
— Разрешил? — удивилась медсестра.
— Сказал, только не засиживайтесь, быстренько.
— Странно. Соков же у нас еще не говорит. Ему и бинты не сняли.
— А мы, милая, помолчим. Где его койка?
— Вторая слева, от окна.
— Спасибо, найдем.
И, приоткрыв дверь, потянула за собой Верку.
Двое из шестерых несчастных в палате, как видно, были старожилы, теперь миновавшие пик болезни, у них шло к выписке — один, приветливый, спокойный, с легкой улыбкой на усталом лице, прогуливался на костылях по проходу, другой, как йог сидя на койке, с интересом в шашки сам с собой играл, думал над очередным ходом, потом культей передвигал и снова думал. Остальные тяжелые, увечные. Мужа Марфа сама бы нипочем не нашла, хорошо, сестру догадалась спросить. Лежал он на высоких подушках, полусидя. Белая в бинтах, страшная голова со щелками для глаз и рта, руки поверх одеяла, правая живая, в просторном рукаве казенной рубашки, левая неподъемная, толстая, не помещавшаяся в рукаве, в гипсе.
