Читаем День до вечера онлайн бесплатно
— Ма, это я… Ну, подожди, подожди, ну, что ты… Все хорошо, ма… Ну, не плачь, ма. Я еду. Скоро буду дома. Через полчаса… Ну, что с тобой, ма? Ну, не плачь, прошу тебя… Успокойся, ну, пожалуйста, успокойся… Все хорошо, я так рад… Ну, не надо, не плачь… Там было весело. Я научился танцевать. Танцевал со всеми подряд, как ты советовала. Я все время помнил о тебе, ма. Все время. Вел себя по твоему совету. Не плачь, ма. Я еду. Уже вышел, стою на улице. Даже не умывался… Приготовь кофе, ма, позавтракаем вместе. Еще рано, тебе уходить в девять, посидим, поговорим. Я все тебе расскажу… Ну, ма, ну пожалей меня, ну, что ты… Ты не представляешь, сколько нового, интересного я узнал. Ведь ты сама говоришь, что нужно расти, не размениваться по пустякам, не успокаиваться, постоянно искать, что-то для души, действовать, духовно развиваться. Говорила? Говорила. А теперь плачешь… Ну, перестань, ма, ты себя и правда убьешь, ну, разве можно так расстраиваться, ну, мам… Я же живой, невредимый. И рад, и счастлив. А ты плачешь… Я сейчас трубку брошу! Прекрати! Честное слово, брошу и уйду. Что ты, а самом деле? Живой я, здоровый. Веселый. Ты же радоваться должна. Вместе со мной… Ма?.. Бегу, еду! Слышишь меня? Бегу!..
Фома так и не понял, отчего проснулся. Вдруг набежала дрожь, и сон отлетел тотчас.
Привстав на кровати, он с минуту сидел прямо на подушке, растерянно озираясь.
За окнами только что перестал моросить дождик.
Аромат сирени густо разлился по больничной палате.
Птицы щебетали звонко, заливисто, рядом.
Светало тускло. Первые пегие перья обозначались вдалеке на небе, выползая из-за затянутой туманом дальней дубравы.
— Убываю, — более равнодушно, чем огорченно, произнес Фома вслух, едва шевеля отяжелевшими губами. После операции и дальше, вот уже месяц спустя, он спал необычайно мало, трудно и неспокойно и за долгие часы тяжкого бодрствования с душевными томлениями и телесными болями свыкся с мыслями, которые прежде не знал и знать не хотел, считая пустыми, ненужными, непозволительными человеку.
Фома встал с кровати осторожно, чтобы не побудить ненароком добрых соседей, спящих рядом на больничных койках, сунул босые ноги в шлепанцы со смявшимися пятками и, надев просторный халат, перепоясываясь на ходу потертой марлевой лентой, не спеша подошел к приотворенному окну.
Снаружи тугим сквозным потоком тянула в узкий оконный проем сырость, отягченная множеством острых запахов. Фома едва не задохнулся, боязливо отпрянул, подумал тревожно: «Как бы не охватило теплого», но сейчас же, нарочно глубоко вдохнув прохладный, напитанный влагой воздух, снова подступил к окну и потянулся рукой между оконными створками. Тронув сухими пальцами намокшую гроздь сирени с высокого куста, прижавшегося тесно к оконному стеклу, вдруг забылся в одном нахлынувшем воспоминании.
Он стоял теперь, не замечая времени, упрятав в ладонь взбухшую и увесистую сиреневую гроздь. Ему вдруг привиделся тот краткий и радостный сон, сейчас вставший перед глазами во всей отчетливости и захвативший его неожиданно и сильно. Целиком будучи снова во власти сна, Фома, стоя у окна, бережно перебирал в памяти одно за другим все то, что ночью примелькалось ему в сонном полузабытьи.
С того самого дня, когда он очнулся здесь, в палате, с перебинтованной шеей и понял, что к этим светлым гладким стенам и новым людям, разглядывавшим его с любопытством, придется привыкнуть, с того самого дня ему еще не доводилось видеть во сне так хорошо свой дом, свою семью. И вот сегодня случилось. Но, странно, и ночью и сейчас, в яви, Фома не испытывал при этом никаких особенных чувств — покоен был и отрешен совершенно. Точно то привычное и родное, что после вынужденного отрыва возвратилось к нему, стало чужедальним, недорогим и ненужным, будто происходило не с ним и в иной жизни.
Жена его, Леля, показалась хлопочущей, как всегда, у печи, а дочки — с шумом вбежавшими в избу из школы… Наталья, старшая, совсем поднялась, размышлял Фома, невеста, и учиться стыдно ей, неохота, вертелась бы полный день у зеркала, егоза. Зинаида крепенькая, мускулистая — прямо пацаненок — до поры, пока о женской доле не запечалится, спорая помощница матери по дому, и учиться желает, портфель назавтра новыми книжками переложила — уж хоть зазря-то не пачкалась бы, углей в самовар мать и сама подсыпать сладила бы. И меньшая тут, Машенька, радовался Фома, одна с собой на лавке играет, газету постелила, да и села верхом, ни до кого ей и дела нет, самостоятельная, губки сердитые, чернильные, слюнявит карандашный огрызок, загогулинки свои чертит, а газетка под, ней хрумкает, ломается, желтая, ведь ни капли и не видать-то на ней.
