Читаем День до вечера онлайн бесплатно
На другое утро, в четверг, когда в окошко на птиц смотрела, все вспоминала. Подружку свою давнюю… Как ее… Люба, Люба звать, Травникова. Или Малинникова. Или нет, Грибникова. Что-то лесное. Люба, Люба… а… Опушкина, да. Люба Опушкина. Любовь Прокофьевна. Вспомнила, слава богу. Подружка, добрый, славный человек. Как она там сейчас? Одна ведь.
Звонила как-то, приглашала. Одной скучно мне, вот слова ее, приходи, сказала, Ефросиньюшка, поместимся, комнатка хоть и маленькая у меня, да ничего, приходи жить, вместе старость пережидать будем.
Когда ж было-то? Год назад? Или два? Три?
Совсем времени счет потеряла.
Видно, напрасно я ей тогда отказала. Люба, Люба Опушкина. Любовь Прокофьевна… С детьми, мол, останусь, сказала. Свои ведь, кровные. Ну, пойду. Навещу.
Собралась и пошла. Долго плутала. Позабыла все. Однако люди добрые подсказали. Переулок нашла.
А какой дом, не помнит. Как будто этот. А может, и тот. Дома-то еще казенные, одинаковой вышины.
Этаж вспомнила, третий, высоко подниматься. А вот дом какой? Стала прохожих спрашивать, не знает ли часом кто, где Опушкина живет. Любовь Прокофьевна. Никто не знал.
Решила так счастья попытать, наудачу в ближний дом зайти, там спросить.
Зашла. На третий этаж поднялась. Отдохнула, постояла на площадке и в дверь позвонила.
Нет, сказали ей из-за двери, такой здесь нет, вы, мол, бабушка, ошиблись.
Вздохнула Ефросинья Капитоновна горько и ушла ни с чем.
Внизу на улице постояла, еще погадала, какой же дом. Другой выбрала.
Опять поднялась, опять позвонила.
И здесь ей сказали, что Опушкиной, мол, не знают и никогда не слышали о такой.
Отчаялась Ефросинья Капитоновна. Видно, уж не судьба найти. И туда-сюда по лестнице устала ходить.
Хотела было назад дорогу спрашивать, а потом передумала. Обождать решила домой возвращаться, еще один дом проверить. Такую даль шла — жаль попусту уходить.
Вдобавок и дом, что теперь выбрала, показался ей в точности таким, где Люба жила. И дверки в подъезде одной нет, и камень ступеньки знакомо обкрошен.
Постояла, отдохнув, сил накопила и снова по лестнице вверх пошла.
Дошла, позвонила.
— А, Опушкина, — сказали ей здесь, — Любовь Прокофьевна? Как же, как же, знаем. Только она, бабушка, умерла прошлым летом.
— Умерла? — переспросила Ефросинья Капитоновна.
— Да, умерла.
И дверь закрылась.
— Умерла, умерла, — зашептала Ефросинья Капитоновна, не веря, и качала головой. — Умерла. А мне не сказали. Умерла. Живу и не знаю. Прошлым летом. Год назад. А я живу и не знаю. Люба. Люба Опушкина, подружка милая. Любовь Прокофьевна. От чего-то умерла, умерла.
Забывшись, опустилась, села на холодную ступеньку. Рукой взялась за витой металлический прут лестницы, а голову набок склонила, щекой к руке. Закручинилась.
— Подружка милая, умерла. Люба Опушкина. И где схоронили, не знаю. Может, на могилку б сходила когда. Нет, не дойду. Нынче далеко хоронят… Люба, Любонька, подружка ты моя милая, славная, умерла…
Хотелось Ефросинье Капитоновне погоревать, как в старину, в плач удариться, откричать подружку голосом громким.
Да что-то слабость напала. Сухость.
И голос молчал, и слез не было.
Анна Егора обедом кормила, когда Клава Семенова, пробегая улицей мимо, крикнула им в растворенное окошко, что Веснушкина, мол, такая-сякая, сгорела.
— Мать честная, — всполошилась Анна. — Лизавета, чумная наша. Да у нее ж никого нет.
Тотчас оставила Егору прислуживать, торопливо оделась и побежала на другой конец поселка, где жила Елизавета Веснушкина.
Вернулась и Егору говорит:
— Непутевая, совсем из ума выжила. За козами в лес пошла, а в избе на керосинке разогревать оставила. В сенях, сказывают. А рядом сено, сухо. Ну и полыхнуло. Вернулась, коз привела, а там ни двора, ни сеней, ни крыши. Одни головешки торчат.
— Значит, все-таки потушили.
— Соседи. Корней даже опалился, все лез, старался, чтоб на них не кинулось. А Лизавета, Егор, ты бы видел, как переживает. Искричалась вся, в голос плачет и об ограду головой стукается.
— Еще бы. Жалко небось.
— Чего ж теперь-то? Уж все отгорело. Чадный дымок да этак чу-у-уть жарком тянет.
— Известно, нечего, — равнодушно согласился. Егор.
— Вот и я говорю: раньше думать надо, голова садовая. А сейчас уж скорей подхватывайся да не мешкая стройся наново.
— Правильно ты говоришь. Так и надо.
— Ох, Егор, если б ты видел, — запричитала Анна. — Беда какая. Горе. Совсем нищенка. По дворам пошла, просит. Надо б нам ей помочь.
— Поможем. Как ни помочь.
— Деньгами бы вперед надо.
— И что ж. И деньгами можно, — согласился Егор; он прямо сидел на лавке, вот уже третий час не шевелясь и не трогаясь с места, и неотрывно смотрел через окошко на улицу; на подоконнике перед ним лежали папиросы и спички, и он, когда мысли его почему-нибудь прерывались, брал ж закуривал. — Тут мне с седьмой дачи пять целковых вынесли — дрова им на топку привез.
— Ну, Егор. Пять рублей разве деньги? Сам знаешь, сколько построиться стоит.
— Не мы одни. С миру по нитке, вот и выйдет.
— Ой, вряд ли. Скандальная она, дерзкая — скольких людей ни за что обидела.
— Ну, народ у нас не злопамятный.
