Читаем Страшилище онлайн бесплатно
Дядюшку я застала, как всегда теперь, в особенно приподнятом настроении. Восседая во главе стола, причесанный, какой-то весь напомаженный, он больше не походил на того, кем явился в усадьбу несколько недель назад.
– Верочка, душа моя, как идет тебе это платье! Такая скромность, такое благородство в каждой складочке! – восторгался он, щедро намазывая масло на свежий хлеб и добавляя сверху малиновое варенье. – И цвет! Этот темно-голубой… прямо как… как… – он замялся, подбирая сравнение, – как небушко перед грозой над нашей церквушкой!
Я молча кивала, наблюдая, как он с упоением поглощает уже третий бутерброд. Странно было ещё то, что настроение в еде у него менялось довольно кардинально: то он мог весь день где-то бегать по своим странным делам и даже чаю не попить, то устраивал вот такие праздники живота.
Его искренний восторг всем вокруг по-прежнему казался мне не от мира сего, но было в этом что-то трогательное.
Внезапно тишину завтрака нарушил топот босых ног по веранде. Запыхавшийся Ванька, сын соседского кучера, влетел в столовую:
– Барышня Вера! Барышня! Мария Александровна вернулись! Только что! Матушка их велели передать, что пока отдыхать будут, а к ужину вас ждут!
Дядюшка при этой новости моментально оживился еще больше, если это вообще было возможно. Его глаза подозрительно заблестели, а бутерброд был отложен в сторону.
– Какая радость! Какое счастье! Верочка моя не будет больше одинока! – он промокнул глаза салфеткой. – О! Это напоминает мне… Позвольте… – Он выпрямился, откашлялся и с пафосом произнес:
– Дружба – как солнце в небесах.
Как роза в утренней росе.
Как песня птицы на ветвях.
Как… как… все прекрасное в душе!
Я застыла с чашкой у губ, изо всех сил сдерживая рвущийся наружу смех. Дядюшка воспринял мое молчание как восхищение:
—Да, племянница, не удивляйся! Я начал писать стихи! Эта красота, это величие природы и людская доброта, они переполняют мое сердце! Как удержать в себе такие чувства? Только поэзия способна выразить всё это!
– Дядюшка, это… это действительно необычайно, – произнесла я осторожно, боясь, что голос выдаст мое веселье. – У вас настоящий талант.
Он просиял, как начищенный самовар, даже как-то раздулся: то ли воздуха слишком много в грудь набрал, то ли просто сильнее выпрямил спину, и округлый живот стал более обозрим.
– Ты правда так считаешь? О! Я должен издать сборник! Весь мир должен узнать о той красоте, что я вижу! О той любви, что переполняет мою душу! – он встал из-за стола, рассеянно вытирая губы, испачканные вареньем, и направился к выходу, бормоча под нос новые рифмы:
– Природа-матушка… свобода… погода… Да-да, именно так!
Его всхлипывания и бормотание ещё долго доносились из коридора. Я осталась сидеть за столом, глядя на недопитый чай и пытаясь осмыслить эту удивительную метаморфозу. Кто бы мог подумать, что суровый грубый мужик, который раньше только и делал, что ворчал и всем был недоволен, превратится в чувствительного поэта, роняющего слезы над собственными виршами?
Марфа, убиравшая со стола, покачала головой:
– Думаю, это ещё не всё, Верочка. Но хуже, чем в начале, точно не будет.
День тянулся невыносимо медленно. Я бродила по дому, то и дело поглядывая на часы, предвкушая вечернюю встречу с Машей. Снова и снова возвращалась в отцовский кабинет, теперь преображенный для приема больных. Всё здесь замерло, как и моё сердце, в предвкушении удивительного: чистые занавески, выскобленный пол, аккуратно расставленные склянки с настойками.
Машинально потерла место, где раньше был шрам. Странное ощущение: помнить боль, но не находить её следов. Села в отцовское кресло, провела рукой по потёртой коже подлокотника. Сколько, наверное, здесь было написано работ, проведено бессонных ночей, и скольким он, как мог, как умел, помог? Теперь мой черёд…
Скрип колес и громкие голоса во дворе вырвали меня из задумчивости. Через приоткрытое окно донесся взволнованный голос Марфы и чей-то ответ. Детский голосок, звонкий и нетерпеливый, перекрыл остальные звуки. Едва я вышла в гостиную, как дверь распахнулась, впуская отца Василия и Тимошку. Мальчишка, не обращая внимания на приличия, задрал рубаху прямо на ходу:
– Барыня! Барыня Вера! Глядите, как помогло! Как заживает! – он орал так, что, наверное, было слышно на другом конце улицы. – Не чешется больше! И краснота почти сошла! – Не успела я опомниться, как он бросился целовать мои руки: —Вылечите нас! И брата моего, и тятьку! Христом-богом молю!
– Тимофей! Веди себя пристойно в барском доме! – одёрнул его батюшка, но мальчишка словно не слышал. Краем глаза я заметила стоящую в дверях Марфу, белую как полотно. Наши взгляды встретились, и она молча вышла, плотно прикрыв за собой дверь.
– Пойдёмте в кабинет, – я попыталась придать голосу уверенность. – Тимоша, ты будешь первым моим настоящим пациентом в этом кабинете.
Мальчишка просиял, и не успели мы войти, как он молниеносно скинул с себя всю одежду. Абсолютно всю! Прикрыл свое хозяйство ладошками, плюхнулся на кушетку, замер, приоткрыв один глаз:
