Читаем Фуга онлайн бесплатно
Она перестала плакать и покачала головой, губы дрожали. Понятно, значит, чай, крепкий и с сахаром. Он не спеша сыпал заварку в ситечко, ждал, пока Инесса хоть чуть-чуть отогреется, и удивлялся. И эта женщина в обычной жизни так его бесила?.. Носила платья с рюшечками. Поджимала губы. Все время была чем-то недовольна, а уж Томасом – постоянно, постоянно. С тех пор, как он вступился за Приют, или не тем тоном поздоровался, или еще что-то. Возможно, просто потому, что Томас был моложе ее.
– Молодой человек, – говорила она ледяным голосом, – вы меня будете учить?..
Это из-за нее и ей подобных почти любые заседания в мэрии делались для Томаса невыносимыми. Это она ждала любой его промашки, а не найдя, к чему придраться, просто фыркала. Уж ей-то эти сны вообще не должны сниться, ну откуда?..
Чай он специально наливал не доверху, потому что трясущиеся женщины склонны расплескивать то, что им даешь. Думал, не капнуть ли в чашку еще какой настойки, но пока решил обойтись. Говори, смотри на нее, слушай в сто первый раз одну и ту же, по сути, историю. У кого есть семья – плачут в семье, у кого нет – добираются до мастера, и хорошо, что не сидят с этим одни. Мастером-то, по сути, быть удобно – сиди себе кивай, пережидай, оказывай благотворное воздействие. Томас подвинул к Инессе чашку, уселся напротив. Спросил:
– Инесса, вы мне что-нибудь расскажете?
Как же не идут ее темные глаза к крашеным светлым волосам. И корни отросли…
Она все-таки сделала глоток, другой, закашлялась.
– Тш-ш, – повторил Томас в который раз уже за эти два года, – честное слово, все в порядке. Я вам обещаю.
Она переспросила тонким голосом:
– Инесса?..
– Инесса – это вы, – объяснил Томас.
Она откликнулась обалдело, гулко, тупо:
– А. Это я.
– Да-да, конечно, вы. Для чего вы пришли в такую рань? Кто-то обидел вас? Что-то напугало?
Спрашивал ласково, как у ребенка – чужого, незнакомого ребенка, который чуть что – ударится в слезы, и доказывай потом родителям, что ты не нарочно. Только так это и работает по осени. Сперва ходили только матери с детьми, потом подростки, а теперь и взрослые…
«Черные сны снятся людям, и те просыпаются среди ночи и не могут уснуть. Черные сны снятся домам, и стены стонут тихо, как будто от старости. Черные сны грезятся городам, и мастера говорят: что же ты, ты есть. Черные сны снятся дорогам средь лесов, и морским берегам, и горным вершинам – всем и всему, что может видеть сны». Так написано было в его любимой книге, так чувствовал он сам, и иногда казалось, что он вот-вот поймет, почему так выходит, что означает темнота, что все-таки случилось с ними со всеми, – но просыпался и забывал. Вот и сейчас он вынырнул из собственных мыслей и сказал Инессе:
– Мне можно рассказать. Я не обижу.
Господи, ну дурак, какой дурак. Как плоско, пусто все это выходит. И зазвучало в голове отцовским отзвуком: мастер вообще-то должен всем сочувствовать, помнишь? Не только тем, кто вежлив и красив. Желчным, издерганным, высокомерным – тоже. Усталым женщинам с морщинками вокруг глаз, это тебя она всегда будто небрежно по щеке похлопает, а дома, может, тихая, печальная… Ты же ее не знаешь толком, если вправду. Да и кого ты знаешь в этом городе?..
Томас мотнул головой: «До свидания, папа, только тебя мне тут и не хватало». Вспомнил, как сравнивал Инессу то с хомячком, то с недовольным мопсом, мысленно сравнивал, конечно, а и все же – и его затошнило. Он никогда не станет им нормальным мастером.
Зато Инесса вдруг кашлянула и заговорила:
– Мастер, а… – и осеклась, и протянула руку. Томас накрыл ее ладонь своей, дружески сжал. Ну то есть надеялся, что дружески, а не судорожно. Отец ругался: «Выхолощенный ты, бездушный парень, ты почему им не сочувствуешь как следует?»
«Как следует», Томас, видно, не знал. Умел показать вежливый интерес, хмыкнуть в нужном месте, посмотреть так, чтобы поделиться было проще. Еще умел быть чем-то вроде зеркала – в меру услужливого, в меру молчаливого, про которое после толком и не вспомнят – было оно или я сам с собой беседовал? А отец превращался в слух, в такой колодец, в какой Томас и заглянуть бы не отважился.
Инесса меж тем более-менее оживилась, отняла у него ладони, почему-то проверила, на месте ли сумка, и попросила:
– Мастер, вы мне одно скажите: я-то есть?
– Вы, безусловно, есть. И город есть.
– А что же мне за чернота тогда приснилась? Как будто всё – она. А? Что скажете?..
Это еще был дружеский тон, бодрый, какого Томасу обычно не доставалось. С приятельницами, с соратницами в городском комитете почтенных дам – вот там Инесса так и изъяснялась.
– Я вам скажу, что эти сны по осени многих преследуют и ничего не значат.
– Сколько живу – и первый раз такое, мастер.
– Скорее всего, он же и последний.
Томас лукавил. Вполне могло случиться, что этот кошмар осенний привяжется теперь к ней хоть на месяц, но вот когда привяжется – тогда посмотрим. В худшем случае придется к ней заглядывать и минут десять в день склеивать все собой.
