Читаем Душа онлайн бесплатно
— Я ось тут тобі книжок принесла… Може, почитаєшь. А то зовсім захирієш, дитятко… («Я вот тут тебе книжек принесла… Может, почитаешь. А то совсем захиреешь, деточка» — укр. — Прим. авт.)
Надя опять отвернулась к стене. К этой спасительной стене, за которой можно спрятаться от всех. Вот бы загородиться такой же стеной и с другой стороны кровати, чтобы они все отстали от неё и дали возможность спокойно умереть.
Прошло два месяца с её самоубийственного полета. Врачи сделали все возможное, чтобы восстановить основные функции организма. Надя уже могла самостоятельно есть, если её кто-то посадит. Она сразу же отказалась от того, чтобы её кормила бабушка или кто-либо ещё — ей было стыдно.
Мария Ивановна так и не смогла справиться со своей обидой на дочь, на внучку, на свою, как она считала, неудавшуюся жизнь. Их отношения разрушились окончательно.
— Зачем ты это сделала, уродина? — первое, о чем она спросила Надю, когда девочка оказалась в состоянии разговаривать.
— Ма, не надо, а?
— Нет, ты мне скажи. Ты, наверное, не понимаешь, что сделала нашу с дедом жизнь ужасной! Сначала эти мужики, теперь, вот, ухаживай за калекой… Ты представляешь себе, ЧТО ты наделала?!
— Вам не придется ни за кем ухаживать… — еле сдерживая гнев, ответила Надя.
— Как это не придется? А кто же будет за тобой ухаживать? Не хочешь ли ты сказать, что твоя мать заберет тебя теперь и сама будет за тобой горшки выносить?
— Ну вот, а ты еще спрашиваешь, зачем я это сделала? Неужели не ясно? Не хочу быть такой, как моя мать… — что есть силы проорала Надя, а потом, как будто проглотив гнев, тихо добавила: — А ты никогда не думала, что моя мать — твоя дочь! И может, она совсем не такая плохая, как ты думаешь? А? Уходи, пожалуйста. Пожалуйста… И не приходи больше. И плакать больше не надо. Нету меня. Всё. Умерла я.
— Что ты такое говоришь, Надюша? — Мария Ивановна стала отступать назад. — Я не хотела тебя обидеть… Я же… я не знаю, что на меня нашло… Конечно же, мы сделаем все, чтобы ты поправилась… И даже, если ты не сможешь ходить, так люди же живут и так… Ну что ж теперь сделаешь… Будем как-то жить…
Этот полупокаянный монолог прозвучал, как глас вопиющего в пустыне. Надя отвернулась к спасительной стене и не отвечала, не шевелилась, не открыла глаз. «Как-то» жить ей не хотелось.
Мария Ивановна вскоре ушла, а девушка так и лежала, не шевелясь, пока на обход не пришли врачи. Но и тогда она не отвечала ни на какие вопросы. Просто дала возможность себя осмотреть, не более.
Ближе к вечеру в палату зашла уже знакомая нам нянечка. Перед собой она катила инвалидное кресло.
— Ну що, Надійко? В світ? В люди? («Ну что, Надюша? В свет? В люди?» — укр. — Прим. авт.)
Она легко подхватила Надю на руки и посадила в кресло.
— Поїхали-и-и-и!!! («Поехали-и-и-и» — укр. — Прим. авт.)
Она повезла ее по длинному больничному коридору. Больные, нянечки, медсестры, врачи с любопытством разглядывали Надю. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то с жалостью, кто-то с осуждением. Люди не любят самоубийц…
Дородная Наталка, так звали нянечку, подвезла Надю к ординаторской и громко постучала.
— Заходите, — пробасила закрытая дверь.
— Ось, Костянтин Миколайович, привезла («Вот, Константин Николаевич, привезла» — укр. — Прим. авт.), — радостно отрапортовала Наталья, вкатив коляску с Надей в кабинет врача.
— Спасибо, Наташа. Идите. Нам с Надеждой Андреевной пообщаться надо. Как себя чувствуешь, Надя? — спросил врач, когда за нянечкой закрылась дверь.
Надя опустила голову, ничего не ответив.
— Значит так, слушай меня внимательно. Не хочешь разговаривать, не надо, я и сам поговорить могу.
В голосе врача звенел металл.
— Зачем вы меня спасли? — неожиданно проговорила Надя. — Если человек хочет умереть, то у него есть на то причины. Ему надо дать возможность умереть. Понимаете, что вы натворили? — она хрипела от напряжения. — Я не смогу второй раз… не смогу! А жить калекой в инвалидном кресле… Не хочу я! Не хочу-у-у…
— Это мы натворили? Ну ты даешь, Надежда Андреевна! — он почти весело загоготал, потом, успокоившись, сказал спокойно: — На меня тебе обижаться нечего. Я врач. Я давал клятву Гиппократа. Моя работа — спасать и лечить людей… Претензии к моей работе есть? — произнес он помягче.
— Зачем? Я не хочу жить? Я и так была никому не нужна, а уж теперь… калека… и подавно… зачем вы меня спасли… зачем…
И Надя впервые с того момента, как пришла в себя в больнице, заплакала. Горько, отчаянно, навзрыд.
«Хух… слава богу, оттаяла…» — подумал доктор.
Он уже знал историю изнасилования девочки, ему рассказал капитан милиции Анатолий Малёваный, и он знал, почему Надя сделала это: не каждый сможет такое выдержать. А тут еще и безотцовщина… Бедная девочка…
Когда первая волна отчаяния улеглась, он подошел к креслу, взял Надю под мышки и, легко подняв, прижал к себе.
— Послушай, — зашептал он ей на ухо, — ты все сможешь. Назло всем. Ты непокорная и целеустремленная. Ты молодая и красивая. Ты еще станешь счастливым, успешным и богатым человеком. Вот увидишь. Ты мне веришь?
Врач аккуратно опустил девушку назад в кресло.
