Читаем Березонька онлайн бесплатно
Соловейчик пристально посмотрел на него и, как показалось Давиду Исаевичу, вздохнул:
— Однако стали инженером, Коростенский…
«Узнал и он меня», — понял Давид Исаевич.
— Времени утекло немало, — отозвался он, пожал плечами и неожиданно, против воли усмехнулся.
Именно эта усмешка и доконала Соловейчика. Он поднялся из-за стола, шагнул к распахнутой фрамуге окна, извлек из кармана кителя портсигар, соря табаком, набил трубку, чиркнул спичкой. Та, вспыхнув, тут же погасла. Соловейчик резко обернулся:
— Говорите!
Очевидно, ему было сложнее, чем Давиду Исаевичу, вспоминать их первую встречу.
В тот день на рассвете Давид Исаевич проводил жену в институт. Не на занятия. Никто не читает лекций в такую рань. Член избирательной комиссии, Евдокия Петровна получила наказ явиться на свой участок до того, как придут первые голосующие.
Ступив на нижнюю ступеньку институтского крыльца, она обернулась, помахала мужу рукой в перчатке и торжествующе промолвила:
— Буду тебя ждать…
— И все?
— Разве этого мало?!
Вместо ответа Давид Исаевич обнял жену, приник губами к ее холодному лицу.
— Пусти. Увидят.
— Имею право! — озорно сказал Давид Исаевич. — Даже имею право голоса!
Молод был он тогда еще — и тридцати не стукнуло. Мнил, что только-только начинает жить.
— Смотри не забудь напоить чаем Леонтия, — произнесла Евдокия Петровна, высвободилась из его объятий и легонько оттолкнула от себя.
Входная дверь тяжело захлопнулась за нею, и через мгновение он увидел жену, проходящую по коридору к лестнице. Проводил Евдокию Петровну, постоял немного, улыбнулся, почесал подбородок и отправился в обратный путь.
Неожиданно повалил снег. Кругом стало белым-бело и тихо. Март был неровным. Несколько дней припекало солнце, снег было почернел и начал оседать, и вдруг зима принялась напоминать о себе. Ручьи покрывались снегом прямо на глазах. С Оки подул холодный ветер. Капризная была весна.
И все-таки это весна, несмотря на вьюги, непогоду.
Дома, раздевшись, Давид Исаевич прежде всего заглянул в крохотную комнату, в которой спал первенец, и в слабом свете зарождающегося утра увидел, что одеяло сбилось, а стриженая курчавая головка сына лежит рядом с подушкой, которую он обхватил руками.
Бесшумно ступая, Давид Исаевич пробрался к постели сына, поправил одеяло. Менять положение мальчика не решился — боялся разбудить его. Постоял немного над ним, прислушиваясь к его дыханию. Он испытывал чувство блаженства, к которому никак не мог привыкнуть.
Вдруг Леонтий приподнялся на локтях, открыл глаза, но тут же вновь опустил голову. Давид Исаевич, поправив подушку, погладил головку сына.
— Спи, малыш, рано еще.
И принялся готовить завтрак.
Чистить картошку он умел, снимал кожуру тонюсенькую, почти не глядя на клубень. И крошил ее быстро, стуча по разделочной дощечке из толстой фанеры проворным ножом. Без упрямства разгорелся керогаз — нисколечко не начадил. И хозяйка дома — они жили на частной квартире — не ворчала за тонкой перегородкой.
Когда сын проснулся, еда была готова.
Леонтию сразу же передалось праздничное настроение отца. Он так быстро сумел привести в порядок постель, умылся, оделся, что сам удивился этому.
— Ай да я! — воскликнул он, усаживаясь за стол и блестя глазенками. — На пятерочку с плюсом!
Поели весело. Со стола убирали вместе. Переоделись в лучшие свои костюмы. Давид Исаевич подошел к висячему зеркалу, чтобы причесаться. И тут Леонтий, внимательно поглядев на отца, присмирев, спросил:
— Па, ты воевал, сражался?
— Да, сынок.
— А где же твои медали и ордена?
Это был один из тех вопросов, которых Давид Исаевич ждал давно и которых боялся: не могли они не возникнуть в голове мальчика. Надо было дать ясный ответ. Он помрачнел. Несколько лет назад, когда его под конвоем увозили с фронта в уральские леса, Давид Исаевич впервые с ужасом подумал, что, наверное, настанет день — придется все объяснять сыну. А как, какими словами? Где их возьмешь? И вот этот день наступил. Тут не слукавить, не солгать.
По-своему расценил Леонтий заминку отца.
— В Праздники все надевают свои наряды и свои награды, — сказал он. — Правда же?
— Да, мой мальчик, — ответил Давид Исаевич, взглянул в обеспокоенные, ставшие большими глаза маленького человека. — Но у меня нет наград.
— Почему?
Часто задышал Давид Исаевич. Очень хотелось в этот миг приласкать сына, но чувствовал, что такого делать сейчас нельзя. Сдерживая волнение, он произнес:
— Лишили их меня…
— Очень было обидно, па?
И Давид Исаевич понял, что недетский этот вопрос не раз сын задавал себе и, по-видимому, по-своему ответил на него.
Они вышли из дому молча.
Начинал таять выпавший снежок: солнце грело по-весеннему. Леонтий вышагивал рядом с отцом, то задирая нос к небу, жмурясь, то поглядывая себе под ноги. Но он переживал услышанное от отца, что Давид Исаевич чувствовал.
