Читаем Березонька онлайн бесплатно

В путь Давид Исаевич отправился налегке, с одним полупорожним чемоданишком. Взял лишь пижаму, бритву да туалетную мелочь. Уже перед самим уходом из дому хватился, что впопыхах забыл поесть, и быстренько наскреб полный целлофановый кулек снеди из холодильника, казалось бы, дочиста опустошенного утром на проводах к морю жены и младшего сына. Лучше б, конечно, с таким грузом расправиться дома, но подгоняло время: до поезда оставалось минут сорок — как раз дойти до вокзала.

Давид Исаевич быстро шагал по тропе вдоль края выемки железной дороги. Внизу весело поблескивали рельсы, пригвожденные костылями к чернеющим шпалам на перине из щебня. Склоны рукотворного оврага щетинились нежной муравой.

Был канун Первомая. Приближение праздника ощущалось даже здесь, на задворках города. За высокими, глухими заборами, ограждавшими всевозможные склады, элеватор, хлебзавод с его дразнящим ситным духом, развевались флаги, привлекали внимание красочные полотнища плакатов.

Целый день сегодня у Давида Исаевича стойко держалось приподнятое настроение. Наверно, оттого, что заря начиналась изумительными, несказанными красками, или потому, что это великолепие в природе прежде всех заметил сын и, волнуясь, дрожащим голоском заставил старших обратить внимание на открытое им потрясающее диво, а возможно, тут сработала и другая причина: прощаясь с женой, Давид Исаевич снова, в который уже раз и опять словно впервые, увидел, как она мила, привлекательна, молодо выглядит, хотя позади у них серебряная свадьба.

Он с воодушевлением прочитал в институте лекцию, потом консультировал курсовые работы, вместе с редколлегией доделывал стенную газету индустриально-педагогического факультета, развернутую на четырех ватманских листах.

— Кажется, удалась, — тихо произнес он, обласкав ее напоследок взором и ставя свою подпись ответственного редактора в нижнем правом углу.

Радости, как и беды, редко приходят в одиночку. Высшая аттестационная комиссия утвердила жену доцентом. Старший сын поступил учиться, на сей раз, надо думать, основательно. У младшего вырезали миндалины, он перестал хворать и вот укатил на юг, закрепить здоровье. А недавно случилось то, чего Давид Исаевич ждал долго, почти безнадежно. Из Москвы пришла бумага о реабилитации, с уведомлением военкомата о восстановлении офицерского звания, и, наконец, самое знаменательное событие — прием в партию.

Всегда можно найти предлог для веселья, как и для уныния, впрочем, все зависит от настроя. Руки целы, ноги есть, чем не повод? И сердце имеется. Давид Исаевич точно знал, где оно у него находится: пошаливало изредка. Но все равно ему хотелось верить, что он еще крепок, силен, молод и многое впереди — промчалось ведь только сорок пять…

Он шел и, вытянув губы, насвистывал разные мелодии.

Вдали замаячили в солнечной позолоте крыши башен вокзала, походившего на древнюю крепость. Немного спустя обнажились зубцы стен с зияющими щелями бойниц. А когда Давид Исаевич достиг поворота дороги, меж двумя островерхими теремами вспыхнуло название станции — Мирославль, — выведенное крупной старославянской вязью.

Сюда чаще всего тащил его гулять сынишка. Поскребыш обожал встречать эшелоны, шумно вырывавшиеся из выемки, и провожать, прислушиваясь, как они с замирающим грохотом скрываются в глубине, точно в туннеле. Ему нравились прогулки и в метель, и в тихие морозы со скрипом снега под валенками, и в паутинную пору бабьего лета, и в зной. Он любил следить, как вешние воды, сперва лишь с колдовскими шорохами, потом с журчанием и пеной, буйно обрушиваются по скатам оврага вниз, грозя растерзать русло рельсов.

Вместе с малышом Давид Исаевич зяб и блаженствовал, мок под дождем и ликовал, заражаясь веселым вдохновением. Разное вспоминалось ему здесь в такие минуты: тут грустил и мечтал, оставлял следы подошв, отправляясь заочником — с грузом трех десятков лет за плечами — на сессии, сдавать зачеты и экзамены. Однажды бежал вот по этой дороге, встревоженный телеграммой мамы: «Немедленно приезжай — серьезно болен папа». После выяснилось, мать сознательно скрыла скорбную весть и телеграфировала, когда отец был уже мертв. «Как ты могла врать?» — произнес оглушенный горем Давид Исаевич. И в ответ услышал: «Боялась, что инфаркт и тебя сразит, если сразу — всю правду».

Милая мама… В такую минуту берегла, старалась заслонить собою.

Она всегда держалась молодцом. Даже в феврале, когда Давид Исаевич нежданно нагрянул к ней на день рождения, он не сразу приметил, что притаившийся застарелый недуг ее распоясался, что ей очень плохо. Она впустила его сама.

Давида Исаевича насторожило прерывистое, частое дыхание матери да еще то, что не удержала в руках длинный запорный крюк и тот загрохотал о дощатую перегородку сеней.

Вернувшись с занятий в техникуме, сын Леонтий все-таки разрешил себя поцеловать, хотя считал эту процедуру излишней. Что делать — традиция. Он очень удивился, что бабушка не в постели, а на стуле и командует приготовлением ужина.

— Ух, вкусно пахнет, — произнес он, с опаской косясь на нее и раздувая ноздри. — Тебе лучше?

— Замнем для ясности, — улыбаясь ответила она его же присловьем.

Леонтий свел брови.

— Папа ведь приехал, принц! — объяснила, точно оправдываясь, бабушка.

— Он всегда вовремя является, — сказал Леонтий с намеком, должно быть, понятным ей.

Она вспыхнула:

— Твоя работа? Ты вызвал?

— Нет. Я обещал тебе и молчал безобразно.

— Вот и ладно, принц. Готовься лакомиться. Под моим руководством папа приготовил ужин — пальчики оближешь.

К приходу сына Давид Исаевич уже понял, что у матери не случайное недомогание, а обострение болезни.

— Выкладывайте-ка, граждане, что тут происходит, — потребовал он.

— А ровным счетом ничего, — возразила мать.

— Хватит юлить, давай начистоту.

— Вот пристал, воспитала на свою голову. Ну, занемогла немножко, сил не хватает в один присест буханку съесть — горбушка от нее остается. Ну, воюю с койкой — стараюсь подниматься на ноги каждый день, а она не пускает.

— Шуткой прикрываешься.

Давид Исаевич настойчиво попросил ее лечь в кровать, и она, покорно опершись на ловко подставленную руку Леонтика, сдерживая дрожь в губах, побрела в спальню. Спустя несколько минут Леонтик, хмурый, вышел на кухню умываться, а Давид Исаевич присел на низенький табурет рядом с кроватью и озабоченно посмотрел на мать.

— Думаю, у меня осложнение от простуды, — сказала она как бы в ответ на этот взгляд своим певучим, ясным голосом. — Пошла за дровами в сарайчик и оступилась, черпнула полный ботик воды. Порожняком скорей наутек домой, согрела ноги в теплых валенках. Но что-то ломит сильнее, чем полагается при простуде.

Давид Исаевич погладил маленькую ладонь матери.

— А так у нас все в порядке, — тихонько вздохнула она, пошевелив пальцами. — Втянулись в хомуты: Леонтик в учебу, я — в безделье. Все кинофильмы смотрела, приемник преданно слушала, гуляла, читала. Что еще полагается старому пенсионеру? Тепло, покой, сытость. Питались мы неплохо, можно б, конечно, больше расходовать денег на еду, да полнеть начали, Леонтик запротестовал, и я рада — тяжело дышать толстухе.

Помолчала, прислушалась к чему-то в себе и добавила с грустью:

— Живу хорошо. Хотя радости мало, что доплелась до сего дня без папы. Вот если бы он был рядом…

В дверь постучали, и мама встрепенулась:

— Ведь это меня пришли поздравлять.

Открыв дверь, Давид Исаевич увидел маминых бывших сотрудников из поликлиники, где она работала фельдшером, и из школы. Они принесли именные торты, разукрашенные разноцветным кремом, бутылки шампанского, кагора, рислинга, коробки конфет.

Нарядилась мать в темное шелковое платье, надела туфельки, спрыснула духами седую, коротко остриженную голову и показалась товарищам подтянутая, бодрая. На щеках появился румянец, попрятались морщины. Такой Давид Исаевич давно ее не видал. Поздоровалась со всеми громко, выслушала добрые слова и пожелания. Улыбка озаряла ее лицо, а в глазах застыла боль.

Взглянув на разнокалиберное хмельное зелье, всплеснула руками:

— Справимся ли?

— Всенепременно! — дружно ответили гости.

— Верьте нашим талантам.

— Добавки попросим, Клара Борисовна.

Она мигнула Леонтику, подозвала его и что-то шепнула на ухо. Через минуту к батарее, выставленной гостями, пристроилась бутыль знаменитой настойки из чернослива, которую Давид Исаевич ценил превыше всех хваленых вин.

Хозяева принялись заставлять стол закусками.

Все одобряли холодную фаршированную рыбу и особенно кисло-сладкое: говядину в густом горячем, бордовом соусе. Наперебой превозносили уменье матери.

Она отбивалась:

— Жизнь всякое стряпала. И студено было, и кисло, и сладко. Вот и научила.

— Раскройте тайны мастерства.

— Секретов не держим, пожалуйста.

Мать молодцом была весь вечер, а ночь провели без сна. Пришлось вызвать «скорую помощь». У мамы резко подскочило давление, начал заплетаться язык, она теряла сознание, один раз — надолго.

Тревога продолжалась и утром. Участковый врач смущенно поднимал брови. Известный в городе терапевт, лечивший мать раньше, тоже воздерживался обещать что-либо отрадное.

Долго в спальне смотрел Давид Исаевич, как мама дремлет, как вздрагивают ее ресницы и шевелится чуть заметно одеяло на ее груди.

Вдруг она раскрыла глаза, глотнула воздух, приподнялась, насупленно сдвинула брови:

— Ну что встал, как поп на молебне?

Давид Исаевич повел плечами.

— Шум поднял на весь мир, — с укоризной сказала мать. — Всю медицину переполошил. Перестраховщик ты, оказывается. Подумаешь, вышла из колеи. Возьму да и войду в нее.

Но мать так и не оклемалась до сих пор, хотя с того дня минуло уже много дней.

Мысли Давида Исаевича обрели мрачноватый оттенок. Шагал он, как и прежде, быстро, но насвистывать перестал и размахивать чемоданчиком тоже — прижал его к бедру.

Чем ближе он подходил к станции, тем чаще встречались ему переводные стрелки, приземистые светофоры. Рельсы, словно поссорившись, то разбегались, то сходились.

В очереди у вокзальной кассы толстый Давид Исаевич вспотел, не столько от духоты, сколько оттого, что пришлось одернуть, осадить хама, который бессовестно, толкаясь локтями, рвался к окошку за билетом.

Тепловоз, сипло гудя, осторожно, ощупью, точно слепой, подбирался к перрону, таща за собой состав. Давид Исаевич хлопнул вокзальными дверями, выбежал на перрон, оглянулся и отыскал взглядом свой вагон. Тот, приблизившись, проплыл мимо. Давид Исаевич почему-то побежал за ним, догнал и на ходу неловко прыгнул.

Купе попалось плохое: крайнее, двухместное, узкое — шевельнись, наверняка за что-нибудь заденешь.

Нижняя полка была застелена, на ней, прильнув щекой к окну, сидела женщина.

Давид Исаевич попросил разрешения войти.

Незнакомка обернулась, и он увидел, что спутницей его в этой поездке будет старуха: тонкогубая, с черными усиками. «Соседей в поезде не выбирают. Кого бог пошлет», — подумал он, уткнувшись глазами в ее худое, смуглое лицо.

— Располагайтесь, — произнесла женщина суховато. — Далече собрались?

Давид Исаевич объяснил.

— Есть у вас там кто?

— Мать и сын.

Спутница тяжело вздохнула:

— У меня в Казани тоже сын. Хорошо, что не забываете родительницу.

Она кивнула в сторону перрона:

— Своеобразный здесь вокзал. Сказочный. Всегда поражает.

— Городу под стать, — согласился Давид Исаевич. — Былинный.

— Стариной пахнет, верно.

— Тысячу сто лет исполнилось Мирославлю.

— Вот как! Древней Москвы.

Любопытной оказалась спутница. Когда поезд тронулся, ей уже многое удалось узнать о Мирославле, но она с жадностью продолжала выспрашивать.

Вагон мерно качался на рессорах, радостно стучали колеса, за окном мелькали телеграфные столбы, а старуха продолжала свой пристрастный допрос, она должна знать все: есть ли в городе театр, почем мясо, зеленый ли Мирославль, чистый ли и сколько, к слову сказать, в нем живет евреев.

За окном раскинулась Ока, виднелись теплоходы, пришвартованные к двухпалубной пристани, рыбачьи лодки возле наплавного моста, открылся необыкновенный вид на город, живописно раскинувшийся на высоком берегу.

Давид Исаевич выскользнул переодеться. Вернулся в пижаме. Деловито шлепнул на столик целлофановый куль со снедью, достал складную лестничку и сел на нее. Ел охотно, с шумом утоляя голод. Скудость сервировки не смущала, не умаляла аппетита.

— Вредно всухомятку. Скоро понесут чай. Потерпели б, — легонечко попеняла соседка. — И как вас жена натощак отпустила?

— Да ведь и она сейчас в дороге.

— Что же вы, голубчик, вроде николаевских орлов на царском гербе, в разные стороны поворотились — она туда, вы сюда?

— Пришлось. Младшего парня на море повезли.

— О, да вы богачи: двух богатырей имеете! Берегите свое богатство, — с грустью произнесла спутница. — Не разлучайтесь без большой нужды.

— Обстоятельства иногда сильнее нас.

Встрепенувшись, старуха уцепилась за это признание Давида Исаевича, и опять посыпались вопросы.

— Сколько лет матушке вашей?

— Семьдесят.

— Да, солидный возраст.

— Такие вспышки болезни у нее и прежде бывали, — задумчиво сказал Давид Исаевич. — Печень увеличивалась чуть ли не вдвое. Но до сих пор мама с капризами этими справлялась успешно. Лимонами лечилась. Творогом. Сейчас что-то ничего не помогает. Боюсь омертвения ткани — цирроза. Тогда оперативное вмешательство почти невозможно.

— Да, тут шутки плохи, — проговорила старуха. — Крепитесь. В священном писании сказано: век человека — семьдесят лет, а если сила есть — восемьдесят. Тут, к сожалению, все точно, без вранья.

Слушая спутницу, Давид Исаевич вспомнил, как об этом такими же словами писал ему в Тагил ныне покойный отец Дуси, и почему-то подумал, что сам он в этом священном писании — ни в зуб ногой. Как же это могло случиться?

А спутница настойчиво продолжала:

— Цифры подтверждены статистикой. Маловато, черт возьми, неразбериха какая-то, дикая ошибка. После бурь, глупостей, суетни только и пожить. И жаловаться некому. Старикам умирать не страшно. Молодым-то каково?! — помолчав, сказала она, словно укоряя кого-то невидимого.

Волна удушья накатила на Давида Исаевича. Он встал, попытался приоткрыть окно.

А старуха продолжала, прикрыв глаза:

— Маме вашей посчастливилось — ее будут хоронить свои сыновья, свои внуки, не чужая родня. Хорошо, когда дети идут за гробом родителя. Хуже, если наоборот…