Читаем Березонька онлайн бесплатно

Давид Исаевич не решился больше тревожить жену словесами. Ясно, она не любит его, по крайней мере, так, как он ее. И никогда не любила. Но ведь она и не скрывала этого. Не отрицала в самом начале, среди стеллажей с книгами, с глазу на глаз, всю правду выложила. А то, что на фронт писала ему и в Тагил, за колючую проволоку, тоже было честно. Лгать она не умеет. Не так все просто. Конечно, Дуся права, что кто не идет вперед, назад откатывается. Да, ушла она вперед, может вообще уйти. Исчезнуть. Навсегда. Впервые Давид Исаевич ощущает это очень остро, шагая рядом с нею. Ему стало холодно. Сквозняки с того света подули. В сущности, жизнь уже пролетела. Закат виден. Ему самому бы отстраниться, но кишка тонка. Слабак, значит. А может, он сам себя всю жизнь обманывал, пусть невольно, но обманывал? Когда в четырнадцать лет пионерская газета печатает твое стихотворение, прочит тебе будущее поэта, а в семнадцать толстый журнал помещает подборку твоих стихов — голова может закружиться. Сам поверишь, что у тебя талант. А потом оказывается — ошибочка вышла, нет таланта, есть способности, и только. И что же? Ложиться подыхать? Либо все, либо ничего? А если хоть что-нибудь есть? Если то, что можешь, а не то, что хочешь? Почему здесь трагедия? Для чего тогда вся эта карусель, называемая жизнью?! Но нет, неправда, что все проходит, что нет вечных ценностей. Есть то, что никогда не исчезает, есть то, ради чего стоит жить!

В крохотной прихожей своей квартиры Коростенские разделись бесшумно — старались не вспугнуть Илью, вернувшегося из школы. Мальчик крутил папину пластинку, сидя возле проигрывателя. Через остекленную дверь родители видели его, развалившегося в кресле, — и фуражечка на нем, и ботинки не сняты. Оба родителя смотрели на радостную улыбку сына и молчали, хотя побранить его ох как стоило бы. Раздевались Коростенские неторопливо. Касаясь плечом плеча жены, Давид Исаевич стянул с себя болоньевый плащ с такой осторожностью, будто опасался разбудить спящего. Принял из рук жены ее шуршащее пальто и примостил на крючок вешалки рядом со своим плащом. При этом он думал, что обиды и заботы, хотя и причиняют достаточно боли, не в состоянии окончательно вышибить его из колеи. Вид Ильи, упивающегося песнями, разом опрокинул в небытие мрачные мысли: вот то, ради чего живешь, трудишься и существуешь. Обернувшись к жене, он шепнул:

— Приятно, что с детства у него вырабатывается хороший вкус.

— Ну, не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, — возразила Евдокия Петровна. — И потом, откуда ты взял, что у тебя хороший вкус?

Давид Исаевич не ответил на выпад, взялся за дверную ручку:

— Пальто с парня стащи.

— Сам додумается. Я убедилась, чем больше ему разрешаешь, тем легче с него требовать. А ты с ним то не в меру строг, то слишком ласков. Это сильно портит ребенка.

Приложив палец к губам, Давид Исаевич попросил:

— А вот эту критику потом, без Илюшиных ушей.

Толкнул дверь и тихонечко, на носках преодолел те несколько шагов, которые отделяли прихожую от кухни.

Евдокия Петровна пришла туда позже, лишь после того как дразнящие запахи ударили в ноздри. Румяный, сосредоточенный Давид Исаевич, в фартуке, священнодействовал с ложкой у газовой плиты над сковородой и открытой кастрюлей, из которой вился вкусный парок.

— Илья стал такой покладистый, — проговорила Евдокия Петровна. — Неужели твоя пластинка влияет?

— Погоди, не отвлекай. Я ведь не только разогреваю — до кондиции довожу, проверяю, все ли утром в еду положил. Это же ответственное дело.

Евдокия Петровна усмехнулась: «Маловато ему, однако, для счастья надо».

— Так и знал, — нахмурился Давид Исаевич. — Соли не положил.

— Спасибо, что не пересолил, — заметила Евдокия Петровна. — Ни в кого, стало быть, не влюблен.

Давид Исаевич обернулся к ней:

— А ты?

— Разве не видишь? Очень хотелось бы увлечься, — она делает паузу, — еще раз — тобою. Не получается пока…

Он попытался обнять ее, поцеловать. Губ его Евдокия Петровна все-таки избежала, — скрипит дверь и на пороге показывается Илья:

— Есть хочу.

— Мой руки, — смущенно откликнулась Евдокия Петровна.

Большой стенд с портретами Героев Советского Союза — мирославльцев, подготовленный к вечеру песен военных лет, отделение изобразительного искусства ФОПа вывесило у входа в актовый зал. Еще разок посмотрев описания подвигов своих земляков, Коростенский остался доволен. «Ну, вроде бы все готово, — сказал он себе. — Можно бриться и переодеваться».

Пока отец переодевался, Илюша вертелся возле него, засыпал различными вопросами. Давид Исаевич отвечал внимательно, искренне, серьезно.

— Почему говорят артИллерия, а не артЕллерия? Неправильно — артиллерия.

— Ты убежден?

— Конечно. Пушки обслуживают много людей, ты же мне сам рассказывал. Целая артель. Поэтому и — артЕллерия. Так правильно.

На вечер в институт отправились втроем с мамой — согласилась Евдокия Петровна по настоянию Ильи. И то после того только, как на ее отговорки и отнекивания он отозвался:

— Свою науку ты будешь двигать вперед после вечера, мы с папой тебе поможем.