Читаем Березонька онлайн бесплатно
Она долго искала причину, вызвавшую ее нынешнее состояние, пока не уяснила себе — страх! Беда стряслась с нею оттого, что она перепугалась. Да разве можно остаться равнодушным, если человек твердит изо дня в день, что учеба ему невыносима и он с ума сойдет? Много раз ей казалось: да, у Леонтика действительно не все в порядке. Однажды приходит он и говорит: «Посмотри-ка, бабушка, в мои глаза — они как у безумца, видишь?» Поначалу она, струхнув, потеряла дар речи, но быстро придя в себя, приложила все силы, чтобы отвлечь его от этих мыслей. Правда, через несколько дней Леонтий вновь заговорил о том, что все ему надоело и ради чего, мол, городить огород, все равно долго жить он не будет. Несколько месяцев, не больше. Опять у бабушки дух захватило, голова пошла кругом, но она заставила себя улыбнуться и превратить все в шутку. О, сколько здоровья это отняло у нее! И что же, это подействовало, внук развеселился и завел разговор совсем на другую тему. Все вроде пошло на лад. Бабушка было совсем успокоилась. И вдруг: Леонтий пропал. Всю ночь не сомкнула глаз и утром побежала в университет — но и здесь его не было!
Вечером объявился. На лице играла самодовольная улыбка, и ни капли раскаяния в глазах. Ничего не сказала бабушка, лишь отвернулась.
Письмо она все же отослала, пусть родители знают все. Клара Борисовна лишь просила, чтоб Давид и Дуся не шпыняли сына, не дергали, а постарались найти подход к нему.
После зимних каникул Леонтий до мая месяца охотно посещал занятия в университете, но сердце у бабушки было неспокойно: круг друзей остался прежним.
За два дня до первого мая четверо парней в половине двенадцатого вышли из ресторана: Леонтий, его товарищи, у которого устраивалась злополучная пирушка, где Леонтий утверждал, что лично он вина не пил, товарищ же для храбрости принял сто пятьдесят граммов. Вчетвером они направились к какой-то девушке. Длинноволосый постучал в дверь. Вышла не она, а ее брат. Слово за слово, и завязалась драчка. Старший товарищ Леонтика и татарин тут же скрылись. Леонтий же остался, считая, что его долг — помочь товарищу.
Возле них мгновенно оказался милиционер, словно из-под земли. Ребят отвели в милицию, составили протокол, и свидетели отыскались — пара старичков.
На следующий день документы ребятам вернули, но протокол был переслан в университет, и там колесо завертелось. Кончилось тем, что Леонтия исключили и из комсомола, и из университета.
Когда Леонтий стал слесарем на компрессорном заводе, бабушка часто говорила, что все к лучшему, поскольку прервалась его дружба с этими друзьями, и дай бог, навсегда.
Только через четыре года Леонтий вновь поступил в университет. Бабушка была счастлива — ее усилия не прошли даром: Леонтик сознательно вышел на верный путь.
Давид Исаевич угадал-таки, о чем думали мать и сын.
Тишину нарушил грустный вздох матери:
— Рановато я базар кончаю. Я ему еще нужна буду, Леонтию. Как ты думаешь, а, утешеньице мое?
Внук не смог подыскать подходящий ответ, такой, чтоб согрел и обнадежил бабушку, — и промолчал.
С чуть прикрытыми глазами она протянула внуку руку — широкий рукав халата беспощадно подчеркивал ее худобу. Тонкие пальчики бабушки спрятались в сильных ладонях Леонтия.
— Ты у меня преданный… — Повернув голову к сыну, она убежденно заметила: — Видишь, Давид, кто сажает деревья и ухаживает за ними, тот рано или поздно получает зрелые плоды. — И вдруг, без видимой связи, осведомилась: — У папы был?
— А как же. На рассвете еще.
— Я так и думала. Иначе и быть не могло. — Глаза Клары Борисовны тихонечко закрылись. — Отцу твоему хорошо, Додик, ничего-то у него уже не болит…
Услышав собственные слова, она сама испугалась. Воцарилась напряженная тишина. Давид Исаевич, покашливая, тихо сказал:
— Убрал я вокруг памятника. Теперь там полный порядок. Не волнуйся.
Она лежала молча со сморщенным побледневшим лицом, напряженно и тихо. Сделав над собой усилие, произнесла едва слышно:
— Подождите немного…
Торопиться им было некуда. Сын специально к матери приехал, внук тоже так время распланировал, чтоб провести праздник с бабушкой. Но сидеть рядом с нею, знать, что ее истязают боли и не иметь возможности помочь облегчить ее муки, — это было невыносимо.
Тишина тянулась до тех пор, пока мать не нарушила ее. Соседки по палате тоже безмолвствовали, словно и не было их здесь.
Давид Исаевич вздрогнул, когда мать сказала ему:
