Читаем Березонька онлайн бесплатно
— Ах, как хочется быть талантливой, — вздохнула Евдокия Петровна. — Иногда все тебе удается, но порою бываешь такой тупицей, страх берет.
Она переплела пальцы рук и говорила о том, до чего это тяжело — к занятиям готовиться. Всякий раз словно гору сворачиваешь. И не только потому, что у требовательного преподавателя всегда будут нерешенные вопросы. Сегодняшняя удача — на миг. Завтра надо завоевывать новую. Иначе ты в своих глазах и в глазах студентов — ничтожество, повторяющее азбучные истины. Собраться еще половина дела. Как подать готовое, подать интересно? Читаешь вроде бы горячо, из кожи вон лезешь, а у слушателей холодок какой-то, сидят, ладошкой рты прикрывают. Поневоле вспомнишь Ушинского: «Воспитатель не должен забывать, что ученье, лишенное всякого интереса и взятое только силою принуждения, убивает в ученике охоту к ученью, без которой он далеко не уйдет…» Ну а как быть, если видишь, что, как ни стараешься вызвать эту самую охоту к ученью, не удается?
Норшейн заволновалась: «Вот и Ушинского вспомнила. Зачем это? А ведь могут Евдокию Петровну назначить заведовать кафедрой — волевая, по-настоящему интересуется наукой да и за дело свое болеет. И что делать? Как сорвать эту возможность? Все-таки дружба дружбой, а табачок свой».
— Часто кажется мне, студенты знают больше меня, — сказала Евдокия Петровна. — Вам знакомо такое чувство?
«Мягкая какая. Мягкие — самые опасные, — отметила Норшейн. — Нельзя допустить, чтобы она обскакала меня», — твердо решила она, а вслух произнесла:
— Мне сегодня приснилось, будто я взяла проверять студенческие конспекты моих лекций. И что я вижу на полях? Замечания вроде: «Ерунда!», «Вот чепуху лепит!», «Этого еще нам не хватало!» Привидится же такое.
— Сложно со студентами стало, — кивнула головой Евдокия Петровна.
— Наладить нормальные отношения с ними — мука. Постоянно у них вопросы, да с подковырками, подвохами. Можно ждать самого неожиданного. А что мне от них надо? — Анна Арнольдовна приложила руку к груди. — Да ничего особенного, чтобы не были негодниками.
— А стали бы угодниками, — врастяжку произнесла Евдокия Петровна.
Анна Арнольдовна нахохлилась:
— Однако опасный язычок у вас. — И сникла: — Вам не навязывают лекций для населения?
— Я читаю. Отказаться — совестно как-то.
— А меня уже не хватает на популяризаторство, оно у меня вот где, — Анна Арнольдовна показала на шею.
Хотя Евдокия Петровна и не уклонялась от вопросов, выставленных Норшейн, однако не поддержала их в той мере, какой та добивалась. Анна Арнольдовна мысленно решила, что гостья хитрит, неискренна с нею. Но она ошибалась. Коростенская ничего не скрывала — просто сдерживалась. Что-то неосознанное заставляло поступать именно таким образом. Наверное, по той же причине и распрощались приятельницы без особого радушия, суше, чем хотелось бы.
Заглушить противное ощущение скованности Коростенской не удалось и на улице. Разбередила душу Анна Арнольдовна. Какой неожиданный заступник у Давида нашелся!
Солнце вырвалось на минуту из рваных туч, просияло — и все вокруг, пусть на миг, пусть на мгновение, волшебно преобразилось. И осенняя хмурь, обласканная теплыми лучами, казалась не такой уж гнетущей, и слякоть не такой уж непролазной.
Коростенскую потянуло в свои любимые места за Окой.
Порозовевшая от ходьбы, Евдокия Петровна перешла по понтонному мосту через реку, окунулась в поредевшую по-осеннему рощу. Шагает она по бездорожью, сжимает кулаки в карманах укороченного по моде пальто и изредка облизывает кончиком языка толстоватые губы. Высокая и статная, она даже здесь, в лесу, не горбится, держится прямо. Горделивая посадка головы, суровое лицо могли бы придать ей надменный вид, но этого не происходит: она не кажется ни злой, ни жестокой. Ветви деревьев, вздрагивая, цепляются то за рукав, то за плечо, задевают соболью шапочку, брызжут дождевыми каплями. Тучи вновь грузно повисают над землей, с неба сеется мга, низовой ветер холодит колени.
Плотно легла на душу тяжесть. И сбросить нельзя, и нести невмоготу. Евдокия Петровна остро ощутила, что очаг, который она всю жизнь лепила в муках и радостях, домашний мир с его тревогами, с его заботами, злом и добром, очаг этот зыбится, рушится. Такого можно было ожидать с самого начала. Строила дом на песке. Для чего? Сама себя поработила. Она прислонилась плечом к тоненькой березке, прикрыла рукой глаза. И видит Давида на кухне — с засученными рукавами рубахи, небрежно запущенной в широкие полосатые пижамные штаны, у которых ослабла поясная резинка. Скользит взглядом по его подбородку, густо обросшему вперемежку рыжей и седой щетиной, по красным, со вздувшимися венами рукам, по кустикам волос в ушах. И этот человек, ее муж, с его участившимися склеротическими вспышками грубости, мог обжигать шепотом: «Никак не привыкну к тебе. Каждый раз — новая! Чудо!» Да, не остыл, не выдохся, не испепелил себя своими повестями и злосчастным ФОПом, не обомшел. Способен еще удивляться.
Прислонившись к березке, стоит Дуся и думает, советуется сама с собою.
