Читаем Березонька онлайн бесплатно
Однако Евдокия Петровна зашла на кухню вовсе не для того, чтобы ругать мужа. Она принесла густо исписанные листки бумаги с перечеркнутыми, вымаранными строчками. Давид Исаевич знал, что после удачной работы за письменным столом Дуся обычно бывает приветливой, должно быть, поэтому на него так сильно подействовали ее хлесткие, обидные слова о его литературных забавах. Все равно он ждал, что она заговорит иначе, добрее. Так и получилось.
— Все ладно в учительском деле, — прошептала она, оглядываясь на дверь, за которой ничего уже не было слышно, кроме тишины. — Понимаешь, все хорошо. Одно грустно: после работы опять начинается работа. И что любопытно, чем человек опытнее, тем трудней ему — больше требовательности к самому себе. Вчерашняя победа — только на минуту.
Благодушие жены успокаивало, хотя вполне вероятно, что оно призрачное и в любой миг можно ждать взрыва.
— Чем занята? — поинтересовался Давид Исаевич.
— «Разгромом» Фадеева.
— Никак не разгромишь его?
— Надо же до конца постигнуть секреты свежести и обаяния этого романа. Что делает его неувядаемым? То, что в нем каждое лицо — тип, а вместе с тем емко очерченный характер? Или безыскусность сюжета? Лаконизм? А может, все дело в композиции? Там ведь нет ни одной лишней детали, ни одного пустого слова. Поэтическая ткань настолько проста и естественна, что высокого мастерства не замечаешь. Вот так писать стоит…
Давид Исаевич делает вид, что намека не понял. Слушал он жену, борясь с желанием прикоснуться губами к ее лицу с чуть приподнятыми бровями и сухими уставшими глазами. А она увлеченно заговорила об одном из героев «Разгрома», подрывнике Гончаренко, без которого не было бы романа. Левинсон ничего не сделал бы с Морозко, не перевоспитал бы его и вообще не стал бы победителем, если бы не опирался на Гончаренко, рабочего с развитым интеллектом и даром педагога. Когда Морозко понял, какое место в его жизни занимает этот подрывник, то задумался, как это он раньше не обращал внимания на такого замечательного человека. Но в том-то и все дело. Настоящий воспитатель всегда действует незаметно, хотя и неотразимо.
Давид Исаевич кивал головой, он уже забыл о размолвке с женой, о том, что она может быть отчужденно-холодной, колючей, неприступной. Рука его потянулась к ее талии — ему захотелось обнять жену, но он воздержался и произнес чуть слышно:
— Работать тебе помешать?
Распрямив со сладким зевком плечи, Евдокия Петровна сказала:
— Бабий век — сорок лет.
— А в полсотню время вспять, баба ягодка опять! Настоящая жена — точно вино, чем старее, тем слаще, — возразил Давид Исаевич, намереваясь все же обнять супругу, посмотреть ей в глаза. — Никак не привыкну к тебе. Каждый раз — новая. Просто чудо!
За окном чиркнула безмолвная молния. Другая вспыхнула минуту спустя, приглушенно прогремел гром.
— Возвращается гроза, — произнес Давид Исаевич. — Как бы нашего поздняка не разбудила.
— Странно: осенняя гроза. Поразительно! — певуче откликнулась Евдокия Петровна.
Еще несколько молний скользнули по небу. В распахнувшееся от порыва ветра окно хлынула прохлада. Евдокия Петровна поежилась, потерла ладонь о ладонь.
— Согреть? — потянулся к жене Давид Исаевич.
Она отрицательно покачала головой, вздохнула: «Что посеяла, то и жну». И опять те гнетущие чувства, которые в последнее время все чаще непрошено вспыхивали в ней, ожили с новой силой. «За все человек платит, — думала Евдокия Петровна. — Раньше или позже, но платит». А вслух сказала:
— Ну так как с кандидатскими? Надумал?
— Куешь железо, пока горячо? — ухмыльнулся в ответ Давид Исаевич.
Евдокия Петровна помрачнела:
— Знаешь что? Заведи-ка мне часы и мучай себе свою рукопись. У меня еще хлопот невпроворот.
«Плохо мое дело», — расстроился Давид Исаевич, но носа не вешал.
— Будешь ложиться спать, зайди на кухню, — осторожно предложил он.
Проснулся Давид Исаевич с мыслью, что многое надо успеть сделать сегодня. А вставать не очень-то хотелось. «Подъем!» — скомандовал себе, резко приподнялся, спустил ноги, нащупал тапки и тихонько, чтобы не заскрипели половицы, направился умываться. Взбодренный холодной водой, Давид Исаевич наскоро вытерся мохнатым полотенцем, взял гантели, несколько раз взмахнул ими, что должно было означать зарядку, и возвратился крадучись к себе.
Одеваясь, он поглядывал то на раскладушку Илюши, то на кровать, где похрапывала Дуся. Сын разметал руки, выпростанные из-под одеяла, в полутьме они чуть заметно поднимались и опускались в такт дыханию. Этими руками Илья, совсем еще воробышек (ох, сколько лет назад это было), мешая маме, которая торопилась на работу, пытался впервые сам надеть махонькие оранжевые ползунки, но почему-то упрямо пялил их на голову. Дуся поправляла его:
— Не туда, не туда же, капля!
А он делал по-своему.
Пролетело время. Теперь на спинке стула возле раскладушки Ильи висят длинные, спортивного типа брюки с накладными карманами, отороченные поблескивающими в потемках шляпками кнопок.
Илья улыбнулся во сне. А старший Коростенский нежно взъерошил его вихорок и отправился готовить еду.
