Читаем Березонька онлайн бесплатно
Уложив мать, Давид Исаевич опустился перед нею на колени, взял своими полными, пухлыми ладонями ее исхудавшую, всю в сизоватом кружеве прожилок руку, поднес к губам и поцеловал. Безмолвно. Многое надо было сказать матери. Добрые, нужные слова теснились, рвались наружу, но он молчал, мысленно ругая за сдержанность, обретенную не ко времени, и молчал. Не принято признаваться в любви матерям. И напрасно. Внимание, помощь, заботы, которые им перепадают, — это далеко не все, что им полагается. Они должны знать, видеть, получать, слышать подтверждения того, что их любят, ценят, уважают, благодарят. Девушкам — можно? Невестам полагается? Жены — удостаиваются? Почему же матери лишены этого? Давид Исаевич внушал себе, что он обязательно должен их произнести вслух, непременно, но подобрать для этого подходящий миг так и не смог.
Когда дверь в палату приоткрылась и между нею и косяком показался букетик ландышей, зажатый в кулаке, а затем лицо Леонтика со сжатыми губами, бабушка уже успела отдохнуть.
— А, принц, приветик, — встретила она его с оживлением. — Как хвост — пистолетом?
— Здравствуй, — тихо произнес внук, протягивая бабушке букет.
— Какая прелесть! Пахнут-то как! Роскошь!
— У тебя что, опять были приступы?
— Неправда! Чувствую себя гораздо лучше, — воскликнула бабушка в ответ. — Лыхэ нэ загинэ! — подкрепила она свое заявление любимой поговоркой. Леонтик знал, что в переводе с украинского это означает что-то вроде: «Живы будем, не помрем», — во всяком случае, он понял, что бабушка именно это имела в виду. — Ты вовремя пришел, принц, у меня тут всякая всячина появилась, целый кузов с прицепом. Не осилила я. Пропадет добро. Садись кушай.
— Спасибо. Сыт.
— Вполне возможно. У батьки твоего хватка моя, с ним и нехотя поешь, — бабушка сделала повелительный жест рукой. — Поверни-ка затылок ко мне. Постригли тебя ладненько, — заметила она с одобрением. — Лучше, чем папу. Ему такая стрижка не идет. Слишком высоко обкорнали.
Поискав глазами посуду для ландышей и не найдя подходящей, бабушка наклонилась, вытащила из тумбы пустую стеклянную банку:
— Вот куда определим их. Вода на твоей совести, принц. Цветы твои и вода — тоже.
— Сейчас.
— Крепким для меня оказался орешком, — вздохнула бабушка, глядя вслед Леонтику. — Покрошила я с ним зубы всласть. Кое-чего, правда, добилась. Без хвастовства скажу. Многого, однако, не смогла. И когда в университете учился, и когда рабочим был, и потом. Никак не удавалось, к примеру, волосы его укоротить. Отрастил длиннющие, поди разберись, девка ли, парень? Ладно, на заводе помогли. Каким манером? Вот возвращается твой принц. Пусть сам расскажет.
Узнав, о чем бабушка хлопочет, Леонтик усмехнулся:
— Дела давно минувших дней…
— Давай, давай. Папе это будет интересно.
— Пожалуйста, — Леонтик пожал плечами. — Было у нас как-то цеховое собрание. Принимали предмайские обязательства. Я исправно солидаризировался со всеми, как и полагается, мечтал уже о столовой — тогда я общественное питание здорово поддерживал: съедал по три, а то и четыре обеда за раз. Бабушка одобряла…
— Конечно, одобряла. Завтракал и ужинал дома, обедал — там. Пусть, думаю, наслаждается. Брюхо не лопнет. Денег, которые вы нам слали, по крайней мере, хватало на подобный кутеж.
Намек этот несколько смутил Леонтика.
— Прения как будто заканчивались, — продолжал он глуше. — Монеты в кармане прощупывались. Перспектива радужная. Но вот слышу, за спиной, один слесарь просит слова. Со скрипом, но дали. Убедительно просил. И точно обухом по башке — предложил дополнительным пунктом: «Постричь товарища, сидящего на первой скамье». Меня то есть. Реплика эта вызвала восторг и ликование, проголосовали единогласно за, хотя председатель и не спрашивал мнения присутствовавших. Мне пришлось подчиниться. Не попрешь ведь против коллектива.
— Вот бы всегда так все вопросы воспитания решать: руки вверх, и дело в шляпе, — с улыбкой проговорил Давид Исаевич, взглянув на мать.
— Чего уж лучше? Никакой маеты, — отозвалась она грустно. — Огромная экономия сил для жизни…
Эти слова остро задели отца и сына, резанули по сердцу. Низко опустил голову Леонтик, зарделся. Даже соседки по палате насторожились, не догадываясь, однако, о чем вдруг запечалилась страдавшая на их глазах старая женщина. Тишина обрушилась на палату. Слышалось лишь дыхание.
Тишина, ворвавшаяся в палату, давила на Давида Исаевича, но он не спешил разрушить ее. Ему казалось, что он догадывался, чем заняты сейчас мысли матери и какой червяк точит сына.
