Читаем В зеркале Фауста онлайн бесплатно
Когда-то Чумаков был строгим партийным лидером университета, преподавал марксизм-ленинизм, боролся с «опиумом для народа» и «религиозным мракобесием», бегал в партком столицы и органы госбезопасности. Все знали, что он профессиональный стукач. Потом времена кардинально изменились, марксисты оказались на обочине истории, а бывшие партийцы стали капиталистами, и Чумаков переобулся на лету. Он стал борцом с атеизмом, слезно покаялся, публично воцерковился, вызубрил богословие и получил второе, уже религиозное образование; зачастил в патриархию, обзавелся влиятельными покровителями и друзьями из той среды и прослыл «очень духовным человеком». Таких оборотней из партийной и комсомольской среды было пруд пруди, они привыкли перекрашивать шкуры, говорить разными голосами, меняя мнения, лишь бы оставаться на плаву. Но Чумаков был особенным, не типичным хамелеоном – гипертрофированным. Язык у него был подвешен, и он пел священникам-иерархам такие песни, что ему говорили: «Эх, какой бы из вас получился батюшка!» Чумакову это очень льстило. Он таял, когда слышал церковные похвалы. В его кабинете висели старинные иконы, которые он прикупил на черном рынке, и, конечно же, портрет маслом патриарха в полный рост. Рядом висела и трогательная фотография Чумакова с первосвященником, где тот вручает Чумакову какую-то грамоту за заслуги перед Отечеством и церковью.
В университете его прозвали умеренно язвительно: Святоша. Горецкий называл его куда конкретнее: наш Тартюф. И старался не конфликтовать с ним, брезгуя общением и обходя коллегу стороной. Именно этому Тартюфу молодой и горячий бунтарь Женя Бородачев и наступил на пятки, чего делать, конечно, не стоило. Слова за слово, на лекции разгорелся диспут, потом он перешел в горячий спор, и понеслось. Бородачевы были из староверов, получали по шапке и от церкви, и от большевиков, и это сыграло решающую роль. Мнение официальной церкви Женю никак не трогало, он при всех назвал профессора конъюнктурщиком, лицемером и лжецом, что полностью соответствовало действительности. И вскоре бунтарю припомнили все – и пропуски, и хамство, и прозвища, и много чего еще. И встал вопрос о его отчислении.
Одним словом, мстительный Чумаков расстарался на славу.
Горецкий не хотел заступаться за Бородачева и еще позавчера не стал бы этого делать, но все изменилось. И он открывал дверь на педсовет, где уже взволнованно бубнили его коллеги, с новым планом действий. Он вошел и оглядел всех собравшихся, как оглядывает умелый полководец поле битвы, где ему все понятно, в том числе и каждый шаг противника.
Студенты, которые волновались за своего товарища, особенно девушки, влюбленные в темпераментного Женю Бородачева, стояли поблизости от кабинета, где шло судилище, и слушали, как нарастает градус споров. Голос Чумакова звучал все более визгливо, и было такое ощущение, что защищается он, а не Бородачев. И еще громогласно звучал голос профессора, который и в аудиториях говорил вкрадчивым и насмешливым тоном, а в коридорах его голос вообще редко слышали, потому что он появлялся в университете и исчезал из него, и тут Бородачев был полностью прав, почти как Чеширский кот в «Алисе».
И вдруг на тебе – вулкан проснулся!
Все это поняли, когда одна из секретарей, поспешая с документами, подошла к кабинету, где шел педсовет, и открыла дверь. Открыла и остолбенела – и так и не смогла перешагнуть порог и назад тоже не решалась сделать ни шагу, ведь ее с этими папками ждали.
– Цитирую! – декламировал Горецкий, читая стародавнюю брошюру. – «Истинный марксист должен быть материалистом, то есть врагом религии, но материалистом диалектическим, то есть ставящим дело борьбы с религией не на теоретическую почву, а конкретно, на почву классовой борьбы, идущей на деле и воспитывающей и духовно закаляющей массы в этой борьбе!» Не твои ли это слова, Чумаков?! – почти прорычал Горецкий. – Не твоя ли это сраная брошюра, которая называется, а как она называется? – Он перевернул книжку обложкой к себе. – Ого! «Марксизм-ленинизм как воинствующий атеизм». Вот это названьице! Год издания 1985-й. Ну прямо в год перестройки – подгадал Чумаков! Сколько тебе тогда было? Годков тридцать? Надо было лучше уничтожать весь тираж – не оставлять следов!
– И что?! И что?! – визжал профессор Чумаков в том же кабинете, где никто больше пискнуть не мог. – Человек имеет право менять мнение!
– Да ты в этом профи, Чумаков! Ты же скользкий, как змей! Так разве не прав студент Бородачев, что назвал тебя конъюнктурщиком, лицемером и лжецом?
– Я тебя на дуэль вызову, Горецкий!
– Вызови – и я тебя пристрелю.
«Горислав Игоревич, господин Горецкий! – стали умолять оратора женские голоса. – Мы вас просим!..»
– Фигляр! Шут! Пересмешник! – визжал Чумаков.
– А папенька твой, Чумаков-старший, был вторым секретарем горкома партии – тот еще лжец! Сколько лапши на уши людям повесил! Хорошо брошюры не издавал. Просто жрал свою горкомовскую пайку и тебя кормил – морду тебе отращивал! А кем был дедушка, все знают?
– Не тронь дедушку! – взвыл профессор Чумаков.
