Читаем Дивед онлайн бесплатно

С фонарём обшарьте

Весь подлунный свет!

Той страны — на карте

Нет, в пространстве — нет.

Выпита как с блюдца,-

Донышко блестит.

Можно ли вернуться

В дом, который — срыт?

Заново родися —

В новую страну!

Ну-ка, воротися

На спину коню

Марина Цветаева

А конь ударил, закусил мундштук,

Четыре копыта и пара рук.

Озеро — в озеро, в карьер луга.

Небо согнулось, как дуга.

Николай Тихонов

Эйлет мчалась вдоль Агриколовой Западной, как летит верховой курьер со срочным пакетом. Загонять коней не успевала — станция, свиток подорожной со свинцовыми буллами, чашка бульона или мёд на ломте хлеба, подстава — свежий, уже осёдланный конь, которого и держат на такой вот случай. Торопливо пила, жевала, слушала доклад: как давно проехали две всадницы на своих, одна из них — ушастая сида, не перепутаете. Сочувственные взгляды соскальзывали, как вода с умащённой маслом кожи. Ещё недавно Эйлет в них бы купалась, гордилась бы, что ей досталось трудное задание: доставить послание путешествующему адресату. Сейчас это было неважно, значение имел только шанс догнать сиду прежде, чем она свернёт с римской дороги.

Мелькали мимо встречные и попутные телеги, почтовые фургоны и двуколки, верховые. Смазанным пятном сбоку мелькнул ухарь, что попытался выдержать темп да завести разговор с девой-курьером. Конь у него был похуже, сам он потяжелей, так что занятие было безнадёжным, но отстал он, похоже, заметив золотой позумент на рукаве. То ли решил, что шансов нет, то ли, наоборот, настроен был серьёзно, но не желал оказаться младше по званию.

Плохо было то, что сида и её ученица получили большую фору. Эйлет сама помогала им собираться и лошадей подобрала лучших. Сама же задержалась: не могла же она сорваться с места без позволения начальника дистанций трёх дорог? Эйлет с некоторых пор ему не просто дочь, а официальная служащая. Думала, просьба — формальность. Не тут-то было! Когда она явилась к отцу, тот стоял перед префектом города и легиона, не смея шелохнуться и втянув живот, и слушал всё, что Клотен Флавий Гулидиен считал нужным высказать по поводу передачи должности по наследству. Так Эйлет узнала тонкости замещения должностей, о которых раньше не подозревала, а ещё поняла, что Клотен очень, вот просто до зубовного скрежета, не желает считаться королём, словно варвары вокруг.

— … и я не позволю тащить в город и округ, что судьба и Бог вверили в мои руки, дикарские обычаи, будь они сколько угодно старинными!

Выбил пальцами дробь по мраморной столешнице. Эйлет мельком отметила, что в покоях императора Феодосия столешница была из местного порфира, но правитель Диведа вынужден доказывать всем, что он римлянин, а не ирландец или бритт. У Феодосия таких проблем не было.

— Я недоволен твоим отцом, Эйлет, — сказал Клотен уже тише, словно извиняясь, что учинил ему разнос не вовсе с глазу на глаз. — Очень недоволен. Другой человек уже потерял бы должность или, в лучшем случае, получил последнее предупреждение. С Давидом ап Ллиувеллином, который попытался поставить старые обычаи выше римского закона, мне стоило бы так и поступить. Однако…

Он выдержал паузу, давая прочувствовать как глубину падения отца Эйлет, так и весомость своей милости. Продолжил:

— Однако этот же человек — друг и ученик моего отца и мой старший — по возрасту! — товарищ. С ним я так поступить не могу. Потому… садитесь, будем думать, как сделать всё правильно. И вспомни, наконец, что ты не ап-кто-то-сорок-раз-подряд, а Давид Флавий Курсор.

Решение, конечно, нашлось. Клотен признал недавнюю декларацию начальника дорог в части, касающейся объявления Эйлет дочерью-наследницей.

— Могу себе позволить, — объяснил уже не казёнными словами, — такое делалось, и на высшем уровне. Юстиниан короновал как соправительницу жену, Ираклий — ещё и дочерей.

Здесь он сделал небольшую паузу, пристально уставившись на Эйлет. Та помотала головой. Нет, её отец не знал, кто именно выехал из Моридуна по западной дороге. С ушастой холмовой Давид хорошо знаком, но именно как с сидой. Тайну настоящего — скорее, полного — имени крещёной сиды Флавии Немайн, которая так взбаламутила округу, в городе знали трое. Клотен Гулидиен, его невеста Екатерина Глантауи, и Эйлет.

Она на самом деле Августина Флавия Ираклия, одна из тех самых коронованных дочерей. Немайн — агномен, второе прозвище, которое римлянин может выбрать сам. У женщин встречается редко и обычно — отцовский… Но так можно, а Немайн ещё и нужно. Представляться императрицей она не желает, а врать не может. Физиологически: внутренний цензор перехватывает горло. Так что новое имя — к месту.

— … значит, так можно, — продолжал Клотен. — Больше того, раз народ Константинополя отказал августе Мартине в правлении на основании того, что у императора был взрослый сын, доказавший, что способен править…

— Они орали «Ты только мать императоров!», — уточнил Давид. Начальник дорог понял, что гроза прошла, и он даже получит, чего хотел, разве что другим, более сложным способом. Ну и останется должен, так это не беда. Взаимные долги укрепляют дружбу.

— Ну мы же не ждём от толпы на ипподроме формулировок, достойных Сената? Но это означает, что не будь у императора дееспособного наследника мужского пола, женщина-наследница была бы для народа и сената приемлемым решением. Опять же, для вдовы или дочери-наследницы ремесленника или купца вполне обычно управлять доставшимся делом. Таким образом, мы не видим ничего, что не позволяло бы тебе объявить Эйлет наследницей с правами сына. Проблема в том, что ты не можешь просто взять и отдать должность в наследство кому угодно. Даже если ты император!

Клотен поднялся из кресла, указал на себя самого обеими ладонями.

— Взять меня. Я сын предыдущего пожизненного префекта Моридуна, префекта легиона и Защитника западного берега и ирландского моря. И что, я всё получил просто по праву рождения? Нет! Меня выбрал городской совет, в легионе я прошёл все должности от центуриона до префекта! И после смерти отца я оставался старшим трибуном и лишь исполнял обязанности Защитника, пока посольство к императорскому экзарху Африки не вернулось с грамотой, подтверждающей утверждение на должности. Кстати, Давид, тогда же тебе подтвердили титул «досточтимого». Так?

Отец Эйлет кивнул.

Разговор вновь потёк гладко, и скоро Эйлет оказалась вполне официальной кандидаткой на отцовскую должность. Отличие между тем, что Давид хотел и что получил было лишь в том, что его наследнице придётся послужить в меньших чинах и доказать, что она сможет управлять дистанциями трёх дорог.

Страх не справиться приглушил Клотен.

— Так, наоборот, проще, — объяснил он. — От тебя никто не требует, чтобы ты стала лучшей. Государству удобнее, когда система производства в чины действует, с одной стороны, справедливо, с другой — стабильно. Это ценней, чем заполучить на должность гения, которой прорвался на неё, перехватывая зубами глотки и которого подчинённые только и ждут, чтобы подставить. Поэтому люди получают то, что большинство считает справедливым: возможность получить хороший старт благодаря высокому положению родителей, продвинуться честной выслугой или реальными заслугами. Ты имеешь право на хорошую стартовую должность в отцовской службе. Твоё происхождение сыграет роль, когда твой отец уйдёт в отставку и ему понадобится преемник. Но ты должна будешь соответствовать должности. Не быть лучшей. Быть достаточно хорошей. Это проще, и на этом пути люди будут чаще помогать тебе и искать твоей дружбы, чем ненавидеть и ставить палки в колёса.

Он повернулся к Давиду, подмигнул.

— Ты можешь назначить свою девочку только на младшую должность. Простым гонцом, командиром десятка в дорожной страже, начальницей маленькой станции или актуарией при главном мансио. При этом правила роста будут довольно жёсткими. У вас в дорожной службе это в основном выслуга лет.

— Есть фельдкурьерские миссии, — буркнул начальник трёх дорог.

— Есть, — согласился Защитник Западного берега. — Только добровольцы, только мужчины, последних в семье и в роду не берём. Слишком часто за вовремя доставленный пакет они платят здоровьем, а то жизнью…

Он помолчал. Снова подошёл к столу и принялся выстукивать по нему пальцами. На среднем пальце левой руки поблескивало серебряное кольцо-печать с огромным сапфиром — знак сенаторского достоинства.

— Светлейший Клотен, — сказала Эйлет. — Ты ведь всё придумал, просто хочешь, чтобы мы сами изобрели решение и приняли как своё. Пусть будет так, но назови его сейчас. Наша верность и благодарность от этого не убавится, зато мы выиграем немного времени.

Защитник кивнул.

— Выбор всё равно будет за тобой, Эйлет Флавия Курсора. Видишь ли, твой отец, так получилось, на самом деле возглавляет две службы. Дорожную, ремонтно-охранно-почтовую. И ещё одну, ту, которая должна была приглядывать и контролировать. Беда в том, что когда от всей службы остаётся один сотрудник, он ищет на кого опереться — и проверяемые становятся коллегами и друзьями, а малость попозже — семьёй.

— Agentes in rebus, — сказала Эйлет.

— У нас, по росписи должностей, только одна ставка, — заметил Давид. — Одна ставка простого полевого агента.

Светлейший улыбнулся.

— Зато с ростом этого агента я могу помочь. Мы, согласно давнему распоряжению из Равенны, которое никто не отменял, самоуправляемся и самообороняемся, и у меня есть право присваивать некоторые звания… до утверждения императором. В службе agentes in rebus, это два внеочередных производства. А вот над дорожниками я, увы, не властен. Зато утверждение императором — разрешается, и довольно просто.

Давид и Эйлет дружно кивнули.

Отец подумал об охотно принимающих подношения от ищущих чина провинциалов администраторах экзарха Африки. Дочь — об ушастой императрице-беглянке. Государственная печать у неё настоящая.

Первым заданием стало — разобраться с ложным чудом. После такого разговора Клотен должен был показать, что дочь начальника трёх дорог в строю и при деле, вот и приставил к экспертам-механикам в качестве curiosa — «любопытствующей». Как раз по её новому чину.

«Любопытствовать» означало: задавать вопросы, слушать, разобраться самой и объяснить остальным. Ещё, конечно, смотреть своими глазами, пролезать куда угодно… Например, на крышу храма, где очередной эксперт щёлкал бронзовым рычагом.

— Не стоило тебе трудиться сюда лезть, — сказал ей механик. — Мы всё изучим, правда. Спустимся, да доложим всё… а то и чуть побольше.

Эйлет вздохнула. О такой реакции людей на «любопытствующих» её предупреждали. Мол, близ агента — близ неприятностей. Хорошо, ушастая императрица не раз показала, как такой барьер можно проломить. Дочь начальника трёх дорог даже пожалела, что не переоделась из служебного платья да плаща с шитыми клавиями в детский наряд.

— А кто меня потом на крышу-то пустит? — спросила она. — Или подпустит к штуковинам, которые управляют светом? Мне же интересно!

Постаралась сделать такое же лицо, как у Августины-Немайн, когда летучую волынку собирали. И — получилось! Механиков зримо отпустило. Теперь они видели не суровую проверяющую, а молоденькую девчонку, которая прикрывает нерастраченную детскую любознательность плащом агента и золотым позументом на рукавах.

— Да, правда, вид на город отсюда хорош, — заметил эксперт, — а вот насчёт штуковин — тут ничего интересного и нет, только вот флюгер: он не показывает направление ветра, а служит рычагом для поворота зеркал. Выставляется по меткам. Видишь? Прямо на основании «флюгера» отлиты. Время года, желаемое время чуда. А вот место в храме, на которое и упадёт в результате столб света, поменять нельзя.

— То есть когда Немайн немедленно вышла из света…

— Она понимала, что нужно сделать, чтобы доказать, что «знамение свыше» — подделка. Она, правда, механик лучше всех нас, вместе взятых, всё поняла сразу.

Эйлет восхищённо поахала — чуть преувеличенно, но вполне искренне. Действительно, молниеносный расчёт и удивительная трезвость ума. За мгновение понять, что чудо поддельное, не поддаться гордыне, которая будет уверять, что ты достойна чуда господня. Сообразить, что свет привязан не к тебе, а к месту. Успеть показать всем, что так оно и есть…

— А выключить свет можно быстро? — спросила Эйлет, уже догадываясь об ответе.

— Одним движением рычага, — сказал механик. — Ходит эта зараза, правда, очень туго. Нужно очень сильно дёрнуть. Или вдвоём, или талями.

Значит, поняла Эйлет, Немайн вышла из света раньше, чем рычаг успели дёрнуть. Спросила о другом.

— Ржавый, да?

— Нисколечки. Очень ухоженный механизм. Есть благородная патина, и только. Видишь?

Механик протёр флюгер-рычаг тряпицей, чтобы лучше блестел.

— Красивый блеск, правда? Такая патина бывает, если постоянно полировать бронзу свиным салом.

Эйлет улыбалась и кивала. Она действительно начинала видеть красоту в хорошо ухоженном металле. В голове даже мелькнуло: «Золотой блеск — для ленивых. Золото не нужно холить и начищать.»

— Но с тех пор, как ирландские монахи ушли и храм достался миссии римской церкви, его, верно, не чистили?

Механик фыркнул.

— Я бы такое заметил! Впрочем, вчера с вечера тут всё лишний раз проверили и смазали, так что, правда, могу ошибаться.

Эйлет кивнула и попросила показать зеркала. Она ведь, правда, не видала зеркал крупней, чем обычное, ручное.

— А тут ведь, правда, огромные?

— На маяках мы, правда, ставим побольше, — гордо сообщил механик. — Захочешь посмотреть, напросись к оружейникам. Сейчас они как раз шлифуют комплект для маяка где-то на западе…

Эйлет подавила вздох. Уходить с тёплой — но не жгущейся! — крыши, от лёгкого ветерка и ласкового солнца на пыльный чердак храма не хотелось, но было надо. Да и огромные зеркала… Она уже знала, что немного покрутится перед ними, но в меру. Она, правда, должна казаться милой, а не глупой.

А ещё — избавиться от присловья «правда», которое прилипло к её речи при разговоре с механиком!

Пару часов спустя Эйлет стояла перед светлейшим Клотеном. Она только закончила свой первый доклад как агент и пыталась унять нервы, что норовили то бросить её в дрожь, то заставляли пальцы сжиматься и разжиматься.

— Вполне хорошо, — спокойно сказал Клотен. — «Любопытствующей» ты быть можешь. Посмотрим, как у тебя насчёт анализа… Как ты думаешь, кто чудо-то подделал?

Эйлет уже размышляла над этим — собственно, не прекращала с тех пор, как увидела в церкви столб света и Августину-Немайн резко, торопливо, но спокойно шагающую прочь из-под ложного благословения.