Читаем Стены онлайн бесплатно
Вся жизнь Егора подчинена ритуалам вроде троекратного мытья рук перед экзаменом – чтобы наверняка сдать. Открывая дверь подъезда, он старается быстро пробежать первый пролет лестницы, пока дверь не захлопнулась. Если он успевает, это означает, что сегодня он не умрет. Егор говорит, что ритуалы и магическое мышление свойственны многим болезням, и сам он не знает, какой букет психических расстройств он собрал. А продолжать копать – страшно.
Он с трудом подобрал препарат, который не мешает ему работать. С частными психиатрами он прошел все круги ада. Поэтому ему страшно начинать пить новые таблетки и ловить очередные побочки – дрыгать ногами во сне (синдром беспокойных ног), носиться кругами по комнате (акатизия), блевать, валяться с головокружением или набирать вес. Последнего Егор боялся больше всего.
– Жизнь таких, как мы, зависит только от современных препаратов и готовности адекватных врачей их выписать. Ты на чем сейчас?
– На гале. Мне после больницы его назначили.
– Но это же ужас. На нем невозможно существовать. Почему ты его не сменишь?
– Я перепробовала много лекарств. Ни одно не подошло, только набрала тридцать кэгэ. Мне страшно уже что-то менять. Хуже может быть до бесконечности. Поэтому пусть будет хоть так.
Он понимает – сам прошел через все это. У нас много общего. Мы оба любим Летова и считаем, что песня «Извне» про психотический опыт:
На картине современного художника Абакумова «Кричит весна» изображен яркий закат, подтаявший снег, голые березы и стая над ними – летовская: воробьиная, кромешная, пронзительная, хищная[17]. Я еду в поезде и наблюдаю эту картину из окна, но отчаянные птичьи голоса слышу в своей голове, – так что мне не мешает стук колес.
В десять часов вечера я прибываю на станцию Придача. Есть станция Воронеж-1 в центре города, а есть Придача – на периферии. Пердь-Придача, как говорит Егор. В этот вечер он ведет меня в случайное кафе в плохо освещенном центре. Спустя сорок минут ожидания нерасторопный официант приносит холодную и разваренную, словно больничные макарошки, пасту болоньезе: вместо традиционного томатного соуса – рыхлые помидоры, нарубленные громадными кривыми кусками. В придачу – самый гадкий кофе в мире. Я навсегда запомнила этот кофе и эти макарошки, к которым не прикоснулась.
Валит снег. Мы идем по скверу на улице Карла Маркса, которую возглавляет неизящный памятник Высоцкому с огромной головой. На скамье сидят дед с бабкой в импровизированных русских народных костюмах, надетых поверх зимних тулупов. Из немощной колонки доносится ужасного качества фонограмма. Дед и бабка по очереди наигрывают под нее на гармони замерзшими пальцами и трясут бубном. Надтреснутыми, но залихватскими голосами они поют народные песни. Их стараний никто не замечает, да и людей на улице совсем немного. Дед с бабкой выглядят чудно и даже фриковато. У меня вырывается какая-то колкость, хотя мне очень больно смотреть на них. Затем мы с Егором распиваем бутылку «Бейлиса» в номере отеля Holiday Inn, разбавив ликер молоком, чтобы не было так приторно. Уже посреди ночи выясняется, что у него закончился антипсихотик, и если он не выпьет его прямо сейчас, то сойдет с ума на месте от странных противоречивых чувств ко мне. Мы пьяные премся в круглосуточную аптеку, держась за руки и горланя «Гражданскую оборону». Я сажусь прямо на холодное крыльцо и рыдаю громко, в голос. Кажется, я прошу Егора меня спасти.
Марк сам отправил меня в Воронеж, чтобы я разобралась в своих чувствах. Я ни хрена ни в чем не разобралась, а только сильнее запуталась: хорошо не стало, стало очень плохо. Я знаю, кто я теперь: я Нина Говнова. Как Иван Говнов из одноименной песни Летова. Нина Говнова – человек, полностью состоящий из говна. Неверная жена, никчемная хозяйка, бесполезный член общества. Нина Говнова, писательница хуйни, приговаривается к высшей мере наказания.
Однако в ту ночь я испытала радость. Радость от того, что я жива и что-то чувствую. Никто не разделял со мной эту радость – стремящуюся ввысь, распирающую сердце, орущую миллионом птичьих голосов. Все только осуждали меня и считали безнадежно больной. Но радость накрывала меня с такой силой, что казалось, я сейчас взлечу.
Вернувшись в гостиницу, я услышала новые голоса. В кои-то веки это не был угрожающий голос Али. Это были птичьи, но в то же время человечьи голоса, – они пели и ликовали в моей голове. Они говорили, что смерти нет, потому что ее победил Христос. Они сказали мне: «Вот тебе небо, Нина, иди». Это были голоса моей надежды, которой тоже никто не мог со мной разделить. Я не спала всю ночь.
