Читаем Стены онлайн бесплатно
Боль – наказание за мое невообразимое, нечеловеческое уродство. Нужно принять ее с наслаждением и благодарностью. Боль очищает меня от моей ненависти к миру и себе. Так ненависть уходит и остается пустота. Во мне, словно в гнилом бревне, копошатся крысы и черви, выедающие мою душу. Они прогрызают в ней огромную дыру размером с обруч, из этой дыры вытекают жизнь, любовь и рассудок. Я превращаюсь в неодушевленный предмет. Я неподвижно лежу на диване, а вокруг меня суетятся врачи в спешно натянутых бахилах. Посреди комнаты стоит пластиковый оранжевый чемоданчик. Психбригада смотрится нелепо в нашей роскошной квартире. Они гармоничнее выглядели бы в хрущевке, в заваленной мусором однушке. Но богатые и благополучные тоже болеют шизофренией. Моложавая, стройная докторша сокрушенно качает головой, глядя на мое безучастное тело. Вам нужна госпитализация, мы вас забираем.
Машина скорой помощи везет меня, как дрова, изредка подкидывая к потолку. Я кручу на репите песню
По приезде меня тоже ждет знакомая песня: допрос, осмотр, мытье, переодевание в больничный халат. Я больше не испытываю стыда, стоя нагишом перед врачом-мужчиной, потому что это все уже было. Мне не особо хочется разговаривать, и в приемном отделении я говорю: «Просто сделайте мне эвтаназию». Медсестра спрашивает, нужно ли мне стричь ногти. Я показываю ей свои синие руки, обкусанные голодными крысами.
Врачи в приемном отделении оказались веселые и смешливые, а само отделение – просторным и чистым, и я было понадеялась, что меня ожидают лучшие условия, чем в Иркутске. Но когда меня привели в темный обшарпанный коридор и сказали, что посещения, прогулки и интернет запрещены, а трехминутный звонок одному человеку – только по записи у врача, я поняла, что оказалась в полной жопе.
Меня положили в наблюдательную палату. Там было невозможно дышать из-за смрада грязных прелых памперсов. Подушка была каменной, одеяло – маленьким. Я испытывала проблемы со сном, несмотря на таблетки и уколы.
Санитарки оказались мразотными. Одна пригрозила привязать меня к кровати, если буду выступать, хоть я и не собиралась. Вторая сказала: «Вот вы охуевшие, питаетесь лучше, чем дети в детсаду, а сдохнуть хотите». Короче, мне здесь были не рады.
В наблюдательной палате у меня украли трусы. Несвежие. На соседней койке лежала Василиса Викторовна. У нее были длинные волосы – нечесаные и седые, грация в движениях и горящие глаза. Она ходила, выделывая пассы, и орала нацистские лозунги. Бо́льшую часть времени, естественно, она проводила на вязках – то есть буквально привязанной к кровати за руки и за ноги. Но я ей почему-то понравилась. Она сказала: «Ты – моя дочка Роза, тебе семнадцать лет. Столько лет мне было, когда я пыталась покончить жизнь самоубийством». Время от времени Василиса Викторовна подходила ко мне и снова спрашивала, сколько мне лет. Чтобы не расстраивать ее, я отвечала, что мне семнадцать. Она обнимала меня и пыталась убаюкать, как Настенька в Иркутском ПНД. Позже Василиса Викторовна перестала насылать на всех проклятия. Она вдруг начала называть себя Барсиком. Так и говорила: «Я Барсик, злой пушистый черный кот. Дайте Барсику котлетку». В отделении ее стали называть не иначе как Василиса Викторовна Барсик и из наблюдалки так и не выпустили.
В один из дней я особенно маялась от тоски и переполнявших меня мыслей о смерти. Подсела на диван к какой-то девушке. Спросила, можно ли с ней поговорить. У нее оказался ужасно скрипучий голос, голос глубокого инвалида, люди в своем уме не разговаривают так. Она сказала, что кто-то столкнул ее с эскалатора в ТЦ, потом она попала под машину, а ее отец сказал, что ей «нужно найти дядю, чтобы чпокнул пару раз, – тогда вся дурь из головы вылетит».
Мыться разрешали только раз в неделю. В остальное время запрещали даже помыть подмышки под краном. Питалась я исключительно хлебом с маслом и сыром. Остальное есть было невозможно: ледяные картонные котлеты, дрисня-подлива, а каши я в принципе никакие не ем.
Мне казалось, что на таком питании я точно похудею. Я очень хотела взвеситься, но не давали. Зато нас отвезли на рентген: мужчин и женщин согнали в одну машину. Парни начали к нам приставать. Один бородатый мужик стал целовать руки какой-то бабушке и звать ее мамой, а потом позвал мою соседку Вику замуж, аргументируя это так: «Я псих, ты псих, мы идеальная пара». Ко мне же приставал молодой человек с задержкой развития, пытался схватить за руку и тоже звал мамой. Я сказала: «Какая я тебе мама, я как ты», и он отвалил.
Вскоре из наблюдательной палаты меня перевели в обычную. Мы пели Летова, Елизарова и церковные гласы, декламировали Бродского и Маяковского, читали вслух «Войну и мир», которую мне принес Марк.
