Читаем Совок-16 онлайн бесплатно

— И правильно боитесь, — сказал я. — Придумывать напраслину, это наша с товарищем служебная обязанность! Вам оно ни к чему. Но это не напраслина, а ценная для розыска информация, так что не переживайте!

Она посмотрела на меня еще внимательнее, чем прежде.

— Вы мне верите? — взгляд Аллы стал жалобным, — Как вы думаете, а, может, я просто баба-дура?

— Я, Алла Сергеевна, в вашей профессии не работал, а вы в моей — тоже. Так что верю я не словам, а тому, что у человека остаётся в памяти без его воли. Вы сейчас как раз это и вспоминаете. А оно обычно полезнее красивых выводов. И еще! Такие красивые женщины как вы, дуррами быть по определению не могут! Поэтому вы на этот счет тоже не волнуйтесь!

Она медленно кивнула, достала из сумки тонкую тетрадь и сказала уже другим тоном:

— Тогда погодите. У меня тут кое-что записано. Не для вас я это делала, не для милиции. Для себя. Чтобы потом не спорить тут с некоторыми хитро-мудрыми прохиндеями. Отметила, кто, когда на чём и куда выезжал, не отмечаясь в журналах.

— Для меня ничего лучше и не надо, — ответил я. — А самые ценные записи всегда делаются не для милиции.

Забрал у Аллы тетрадку. Почерк у неё был не девчачий. Никакой жеманной округлости. Итак! Короткие пометки, даты, номера машин, смены. Иногда одно-два слова сбоку, по которым сразу было видно, где именно ей стало грустно. Такие тетрадки я порой люблю больше, чем явные улики.

Мы вместе подняли две даты. По седьмому и десятому числу Морозов действительно работал на нужных нам маршрутах и в нужное окно времени. А по одной из смен он ещё просил перестановку. Я позвал Игумнова. Тот возился с журналом подмен и карточками закрепления. И по лицу его было видно, что к бумаге он уже начал испытывать стойкое отвращение.

— Антон, — окликнул я его, — Проверь седьмое и десятое по выпуску, карточке и путёвке. Только не в одну бумагу влюбляйся, а сразу в три. А то у нас сегодня была уже одна красивая история.

— Смотрю, — буркнул он, искоса бросая в сторону Аллы плотоядные взгляды. Незаметные, как ему казалось.

Алла усмехнулась.

— Вы, я смотрю, и напарника своего в строгости содержите?

— Напарника я берегу, — с отцовской заботой во взгляде посмотрел я на Игумнова. — А шофёров, тех нет. Их я совсем не люблю. Я, Алла, вас к ним ревную и потому испытываю к ним стойкую неприязнь!

Другая бы смутилась или пренебрежительно фыркнула, а мадам Черненко и этот тест прошла достойно. Она в очередной раз посмотрела на меня внимательно и не произнесла ни слова.

Пока Игумнов сверял даты, я поднялся, прошёлся по диспетчерской. От окна до двери. Потом вышел в коридор и открыл дверь бухгалтерии. Вошел, поздоровался, после чего перекинулся парой слов с дородной женщиной средних лет. Которая сразу же, после того, как я представился, взялась мне объяснять, что местная шофёрская братия преимущественно состоит из добросовестных трудящихся. И тут же шепотом добавила, что, если по-честному, то в основном это сборище грубых скотов. И, что без неё, без Марии Степановны, давно бы уже и касса рухнула, и перевозки пассажиров остановились бы. Потом я ещё поговорил с другой бухгалтершей. Сухой, недовольной всем и всеми женщиной. С глазами женского человека, давно уже не отличающего мужскую глупость от государственной. Ничего из их реплик не было высказано напрямую про нашего возможного педофила. Но в оперативную копилку шло всё. Хороший опер вообще ничего не выбрасывает, если это пахнет чьим-то компроматом, привычкой, страхом или мелкой слабостью. Потом оно может сыграть совсем не там, где ты думал. Но всё же сыграть!

Когда я вернулся в диспетчерскую к столу Аллы, Игумнов уже ждал меня с двумя выписками.

— По седьмому сходится, — сказал он. — А по десятому не совсем. В выпуске Морозов есть, в карточке подмена тоже, а в путёвке несоответствие.

— Вот за это я документы и люблю! — признался я. — Они всегда портят настроение в тот самый момент, когда уже захотелось начать уважать собственный ум и прозорливость!

Алла посмотрела на меня внимательно и без прежней насмешки во взгляде.

— Вы всё время шутите, — то ли констатировала, то ли укорила она.

— Нет. Иногда я ещё и молчу, — вынужден был я не согласиться с ней.

— И часто? — не отставала она.

— Только в трёх случаях. Когда сплю в одиночестве. И когда рядом присутствует моё начальство. И еще, когда красивых женщин поблизости нет. В этом случае я безмолвно грущу…

На этот раз она улыбнулась открыто. Вот это уже было хорошо. Женщина, которая улыбается не в ответ на пошлость и не от того, что ей просто приятно мужское внимание, а потому, что оценила точность сказанного, — материал серьёзный. С такой уже можно не только говорить, но и плодотворно работать.

Я пододвинул к ней тетрадь.

— Алла Сергеевна, можно я вам сейчас грубую вещь скажу? Хоть мне это и не свойственно?

— Вы, по-моему, только этим и занимаетесь! — явно кокетничая, укорила она меня.