Читаем Провал онлайн бесплатно
— Ты понимаешь, что я не могу официально это разрешить, — сказал он наконец, тоном человека, ищущего компромисс между уставом и здравым смыслом. — Одиночное пребывание в горах поздней осенью, без связи, у объекта с историей несчастного случая. Если с тобой что-то случится, институт не сможет сказать, что послал тебя туда.
— Институт меня туда не посылал, — сказала Марина. — Институт отпустил меня в законный отпуск, и то, что я делаю в свой отпуск, — моё дело.
Что-то в этой формулировке заставило Ковригина невольно усмехнуться — коротко, устало, без веселья, но и без прежнего раздражения.
— Ты всегда находишь формулировку, после которой мне нечего возразить, — сказал он. — Хорошо. Три дня. Если через три дня ты не выйдешь на связь по рации, я сообщаю в МЧС официально, что здесь ещё один человек без присмотра, и тогда вертолёт прилетит уже за тобой. Это понятно?
— Понятно, — сказала она.
Он ушёл тем же путём, каким пришёл, — не оглядываясь, тем шагом человека, который сделал всё, что мог, и оставил решение за тем, кто действительно будет его принимать. Практикант, шедший за ним, обернулся один раз, посмотрел на Марину с чем-то средним между восхищением и тревогой, и тоже ушёл.
Марина осталась одна.
Дни пятый и шестой она провела методично, тем же способом, каким вела бы полноценное полевое исследование, только теперь без напарника, без расписания вертолёта и без чужих сроков, довлеющих над темпом работы.
Она перенесла палатку на тот самый карниз, где раньше стояла палатка Громова, — не из сентиментальности, а потому что это было тактически лучшее место на склоне, то же самое, которое выбрал бы любой опытный человек в горах: обзор на подход, укрытие от ветра, близость к расщелине. Расставила приборы заново, без спешки, тем методичным ритуалом, который заменял ей утреннюю разминку в поле, — анемометр на штативе у входа, термощуп на длинном кабеле, спущенном в глубину настолько, насколько хватало провода.
Замеры она вела каждые три часа, днём и ночью, фиксируя показания в блокнот с той же дисциплиной, с какой фиксировала данные любой полноценной экспедиции. Воздушный поток держался ровно — она уже знала это, помнила по первому вечеру четыре дня назад, но повторная, методичная проверка была частью работы, а не формальностью. Двенадцать секунд вдох, двенадцать выдох, тёплый воздух на выдохе, ощутимо холоднее на вдохе — ритм, для которого метеорология не находила объяснения.
Между замерами она обошла периметр расщелины ещё раз, теперь без спешки первого дня, документируя каждую деталь рельефа, каждую трещину в породе вокруг входа, — привычка полевого специалиста не оставлять территорию неописанной только потому, что главный вопрос экспедиции лежит в другом месте. Она фотографировала, зарисовывала, сверяла собственные наблюдения с архивными данными геологической службы, которые предусмотрительно скачала на телефон ещё до того, как связь окончательно пропала на этом участке склона.
На исходе пятого дня резко похолодало, с той внезапностью, с какой горы иногда сбрасывают остатки лета в одну ночь, — с востока натянуло низкую облачность, ветер сменился на северный, и к утру шестого дня иней покрыл камни курумника белёсой коркой, непривычно ранней даже для этой высоты. Марина, проверяя метеостанцию на телефоне, отметила похолодание почти машинально — около нуля ночью, с заморозком на открытых участках, и это была одна из тех деталей, что она фиксировала наравне с прочими данными, не додумывая её значения до конца.
Додумала она это значение вечером того же дня, когда, как обычно, поднесла термощуп к устью расщелины для очередного планового замера.
Плюс девятнадцать градусов Цельсия.
Она моргнула, посмотрела на прибор ещё раз, проверила калибровку — стандартная процедура для новичка, которую опытный полевой специалист выполняет на автомате, не задумываясь, просто потому что первая реакция на невозможное число — заподозрить прибор, а не реальность. Калибровка была в порядке. Прибор работал штатно, как работал последние два года экспедиций.
Марина села на камень рядом с расщелиной, чувствуя, как внутри неё выстраивается та же холодная, отстранённая ясность, которая всегда приходила перед тем, как она понимала: перед ней не аномалия измерения, а факт, требующий объяснения, которого у неё пока не было.
Около нуля снаружи, зафиксированные метеостанцией меньше часа назад, — заморозок для конца августа на такой высоте случался, но был на границе обычного. Плюс девятнадцать из щели в скале, на глубине, которая, по всем данным прошлых экспедиций в подобных карстовых системах Северного Урала, не поднималась выше плюс шести-семи градусов даже в разгар лета. Стабильные плюс девятнадцать. При инее, покрывшем камни этой же ночью.
Это было невозможно. И именно поэтому она знала — теперь уже наверняка, — что не уедет отсюда через три дня, как обещала Ковригину, пока не поймёт, откуда берётся это тепло.
