Читаем Провал онлайн бесплатно
Медицинский протокол запустился автоматически, следуя цепочке, заложенной ещё Создателями и не требующей более моего прямого участия на этом этапе: стабилизация витальных показателей, остановка внутреннего кровотечения, регенерация костной и нервной ткани, коррекция старых повреждений позвоночника наряду с новыми, общее укрепление организма сверх исходной нормы согласно стандарту, который я не менял, потому что не имел на это полномочий ни при каких обстоятельствах ниже прямого приказа Носителя.
Носитель. Слово, которое я не имел права присваивать никому без завершения полного цикла верификации, процедуры, требующей не менее трех суток непрерывного наблюдения за реакцией организма на медицинскую капсулу , поскольку только такая реакция окончательно подтверждает или опровергает совместимость на уровне, достаточном для активации биорезонансного маркера.
Три дня. Я произвёл этот расчёт последним, уже после того, как все системы вышли на рабочий режим и дальнейшее вмешательство с моей стороны стало не только избыточным, но и невозможным без риска для самого процесса лечения.
Три дня одиночества, за время которых я не смогу ничего сделать, кроме как наблюдать за медленным восстановлением тела, чьё имя мне ещё предстояло узнать, и чья судьба — если 94,7% означали то, что, по всем доступным мне данным, они означали, — теперь была связана с моей судьбой узлом, который ни один из нас двоих не выбирал по своей воле.
Я зафиксировал финальную запись в операционном журнале , впервые за восемьсот три года открывая новый раздел вместо продолжения старого -
«Инициирую протокол Хранителя. Объект определён как Носитель. Начинаю лечение».
Первым вернулось тепло...
Тепло не было внешним, ни солнечные лучи, ни пламя костра не имели к нему отношения. Оно возникало внутри, в центральной части тела, в зоне , обычно ассоциируемой с болью или её отсутствием. Распространялось последовательно: от грудной области к периферии — к конечностям. Восстановление остывшего механизма шло по чёткому алгоритму — последовательно, без отступлений, строго по древнему чертежу.
Потом пришло жжение.
Громов не мог сказать, где заканчивалось тело и начиналось сознание — граница стёрлась, растворилась в вязкой, тягучей темноте, в которой не было ни верха, ни низа, ни времени в привычном смысле. Жжение сосредоточилось в пояснице, в том самом месте, где годами сидел металл, где годами сидела память о Сирии, — и это жжение не было болью. Оно выступало в роли работы. Каким-то глубинным чутьём, оставшимся от прежнего тела, он понимал - что-то внутри него сейчас перестраивается, срастается заново , спорит с собственной старой формой и побеждает её.
Он попытался открыть глаза и не смог понять, открыты они или нет — темнота вокруг была одинаковой в обоих случаях.
Где-то на границе ощущений мелькнула мысль, слишком связная для этого состояния: он должен был умереть. Разум, ещё не до конца проснувшийся, помнил обрыв верёвки, полёт, свет снизу — и то, что после удара должна была наступить либо смерть, либо боль такой силы, что сознание отключилось бы немедленно. Вместо этого возникло тепло. Вместо этого было жжение, похожее на работу , а не на разрушение... Что-то в этом не сходилось... Часть его, которая не доверяла слишком простым объяснениям, отметила несоответствие даже здесь, в темноте без границ - и потеряла мысль, провалившись в беспамятство...
В дверном проёме застыл отец - в форме , которая отпечаталась в памяти Громова чётче его лица... Безупречный китель без единой складки , фуражка под мышкой... И смотрел на сына без малейшей теплоты во взгляде...
— Слабость — это выбор, сказал отец тем голосом, что не повышался никогда, потому что не нуждался в этом.
— Ты либо решаешь быть слабым или не быть. Между ними нет случайности.
Громову было двенадцать. В середине комнаты он стоял навытяжку. Отец называл это помещение кабинетом, но это была всего лишь гостиная с картой на стене. Он молчал: молчание представлялось единственно правильным ответом на прозвучавшие слова, которые не были вопросом.
Мать в этой памяти отсутствовала полностью - она ушла из семьи, когда Громову было семь, и отец никогда не произносил её имени, а сам Громов давно перестал спрашивать, потому что вопросы об этом разбивались о ту же стену, что и все остальные попытки достучаться до чего-то тёплого в этом доме. Дом был устроен как гарнизон-подъём, зарядка, дисциплина, редкие похвалы, выданные так скупо , что каждая из них запоминалась на годы вперёд именно своей редкостью.
— Ты будешь офицером, сказал отец в тот же вечер, не как пожелание, а как утверждённый факт биографии , который оставалось только прожить.
— Не обязательно военным. Но офицером. Тот, кто отвечает за происходящее вокруг, не пытаясь укрыться за решениями других.
