Наконец грохот стих, но оглушенный Сарате не был уверен, что машина не продолжает падать. Мало-помалу в голове что-то прояснилось. Он отстегнул ремень и, выглянув в разбитое окно, понял, что машина лежит на крыше. Внутри все превратилось в мешанину из стекла и крови. Рядом с ним лежал труп Мануэлы. Кое-как извиваясь, он сумел частично вытащить себя наружу. Ему с трудом удавалось дышать, боль раздирала каждую клетку его тела, и он не мог определить, получил ли новые раны, сломал ли какие-то кости. Вокруг пахло бензином и соснами. Он лежал пластом и спрашивал себя, спускается ли сейчас по откосу убийца, чтобы прикончить и его тоже. Но пока стояла нереально мертвая тишина. Сарате дал себе еще три секунды, а затем встал и пошел прочь. Усыпанное звездами небо немного разгоняло темноту.
<p>Часть вторая</p>Я – тот ужас, который заставляет людей жить по-другому.
Анатолий Оноприенкосерийный убийца(52 жертвы между 1989 и 1996 годами)УкраинаМадрид, 1991
Аурелио Гальвес смотрел из окна гостиницы «Палас» на здание Конгресса. В дверях толпились репортеры с камерами в руках, внутри, скорее всего, проходило пленарное заседание, возможно даже с участием председателя правительства Испании: хотя Гальвес и не видел, чтобы он входил, но для этого существовали подъезды боковых улиц. Как-то раз, вскоре после окончания академии, ему довелось пожать руку самому Фелипе Гонсалесу. Теперь, когда он стал претендовать на ответственные должности в Корпусе, которые обычно достаются отнюдь не самым успешным полицейским, но тем, кто успешнее всех вращается в нужных кругах и меньше всех смущается, шагая по мягким, предназначенным для настоящего начальства коврам, – теперь он мог рассчитывать на новые встречи.
Он открыл холодильник и достал миниатюрную бутылку «Чивас». Вылив ее содержимое в стакан и не добавив ни льда, ни чего-либо другого, он закурил «Дукадос». Гальвес обещал жене бросить курить, но сегодняшний день для этого явно не годился. Он снова подошел к окну, чтобы еще раз взглянуть на действо, разворачивающееся в дверях Конгресса, – на тот мир, к которому он постепенно приближался, частью которого почти стал. Однако этот желанный мир раздражал его фальшивым пафосом, игрой политиков и журналистов, наводнивших страницы газет бесплодными дискуссиями, постоянно толкующих о моральном превосходстве демократии с позиции более развитых, прогрессивных и гуманных граждан, чем жители третьего мира.
