Читаем Пан онлайн бесплатно

– У нее и правда красивый лоб, – говорю я – и руки всегда чистые. Это случайно как-то раз они у нее были грязные. Я это только и хотел сказать. – Но вот я продолжал с жаром и стиснув зубы, – Я всё сижу и думаю о тебе, Ева; но мне приходит в голову, ты, может быть, не слышала, что я хочу рассказать тебе. В первый раз, когда Эдварда увидела Эзопа, она сказала: Эзоп, ведь это был мудрец, он был фригиец. Как это глупо. Она вычитала это в книжке, как раз в тот самый день, я в этом уверен.

– Да, – говорит Ева, – ну и что же?

– Насколько я помню, она говорила также о том, что у Эзопа был учителем Ксане. Ха-ха-ха!

– Да-а-а.

– Зачем вообще рассказывать в обществе, что у Эзопа был учителем Ксане? Я спрашиваю только. Ах, ты не расположена сегодня, Ева, а то ты живот бы надорвала от смеха.

– Да, по-моему, это смешно, – говорит Ева и в недоумении начинает натянуто смеяться. – Но я не понимаю этого так хорошо, как ты.

Я молчу и думаю, молчу и думаю.

– Тебе хочется, чтобы мы спокойно посидели и ничего не говорили? – потихоньку спрашивает Ева.

Доброта светилась у нее в глазах, она провела мне по волосам своей рукой.

– Добрая, добрая душа, – восклицаю я и крепко прижимаю ее к себе. – Я уверен, что я изнываю от любви к тебе, я люблю тебя всё больше и больше; ты будешь со мной, когда я уеду от сюда? Подумай. Ты хотела бы уехать со мной?

– Да, – отвечает она.

Я едва слышу это «да», но я чувствую его по ее дыханию, замечаю его по всему ее существу, мы бешено сжимаем друг друга в объятиях, и она отдается мне, всё позабыв. Час спустя я целую Еву на прощанье и ухожу. Я встречаюсь с господином Маком в дверях. Он вздрагивает и неподвижно смотрит в комнату.

– Ну-ну! – говорит он и больше не может сказать ни слова, как будто его оглушили. – Вы не ожидали увидеть меня здесь? – говорю я и кланяюсь.

Ева не двигается с места.

Господин Мак приходит в себя, необыкновенная уверенность овладевает им, он отвечает:

– Вы ошибаетесь, вас-то я и ищу. Я хочу обратить ваше внимание на то, что с первого апреля по пятнадцатое августа запрещено стрелять на расстоянии, меньшем одной восьмой мили от мест кладки яиц и нахождения гагачьих гнезд. Сегодня вы застрелили двух птиц около самого острова; вас видели.

– Я застрелил двух гагарок, – сказал я, совершенно сраженный.

– Двух гагарок или двух гагар, это решительно всё равно. Вы были в области, подлежащей охране.

– Совершенно верно, – сказал я. – Это мне сейчас только пришло в голову.

– Но это должно было бы прийти вам в голову немножко пораньше.

– В мае месяце я тоже выстрелил из обоих стволов как раз на том же самом месте. Это было во время поездки на остров. Я выстрелил по вашей личной просьбе.

– Это совсем другое дело, сказал господин Мак резко.

– Ну так, черт возьми, объясните какие у вас были основания так действовать?

– Были, и достаточно весомые, – отвечал он.

Ева была наготове; когда я вышел, она последовала за мной, накинула на себя платок и вышла из дома; я видел, как она направилась к амбарам.

Господин Мак поплелся домой.

Я обдумал всё это. Как это ловко он сумел вывернуться! Как он уставился на меня! Выстрел, два выстрела, пара гагарок, штраф, уплата. И вот всё, всё кончено с господином Маком и его домом.

Уже начинал накрапывать дождь большими, мягкими каплями. Сороки летали низко над землей, и, когда я пришел домой и отвязал Эзопа, он стал есть траву. Ветер начинал шуметь.

На милю вниз под собой я вижу море. Идет дождь, а я в горах, нависшая скала защищает меня от дождя. Я курю свою носогрейку, курю трубку за трубкой, и всякий раз, как я закуриваю, табак ползет маленькими раскаленными червячками из золы. Точно также мысли кишат у меня в голове. На земле, передо мной, лежит разоренное гнездо; всё оно сплетено из сухих веточек. И душа моя, как это гнездо.

Я помню каждый мельчайший пустяк из пережитого мною в этот последний и предыдущий день. Н-да-а, по дурной пошел я дороге… Я сижу здесь в горах, и море, и воздух шумят; какое-то ужасное кипение и жалобный вой раздается у меня в ушах от ветра и непогоды. Далеко в открытом море виднеются каботажные суда и яхты с зарифленными парусами, на палубе у них – народ; этим людям нужно куда-нибудь, и, Бог знает, куда попадут все эти жизни, думаю я. Море, пенясь, вздымается в воздух и движется, движется; словно оно населено громадными, дикими призраками, которые сталкиваются телами и рычат друг на друга; нет, это какое-то торжество справляют десять тысяч визжащих дьяволов, они прячут головы в плечи и рыскают всюду кругом, до-бела стегая море концами своих крыльев. Далеко, далеко в море лежит подводная шхера, белый водяной встает с этой шхеры и отряхивает свою голову над получившим течь кораблем, который ветром относить в открытое море, н-да, в открытое море, туда, в пустынное море…