Читаем Есаул онлайн бесплатно
— Изначально около тысячи. Но после нашего подрыва в их стане, железных ежей и рва у острога, к нам подошло несколько сотен.
— Кто командовал рейтарами после ранения фон Визина?
— Карл Иванович и командовал до победного. Ему помогал вахмистр Маттиас.
— Почему Орловский-Блюминг покинул острог?
Я на секунду замялся, подбирая слова.
— Говори как есть! — хлестнул голосом Голицын.
— Испугался за шкуру собственную, боярин. Из-за гнева людского. После боя казаки ему в лицо смотреть не хотели. Если бы не уехал — бунт мог быть.
— А как он себя проявил в осаде? Командовал?
— Не по-атамански. В избе сидел, прятался. Нос платочком вытирал, дабы гарью не дышать.
Голицын откинулся на спинку кресла. В уголках его глаз собрались довольные морщинки. Ему нравилось. Он привык, что ему врут, льстят, изворачиваются, пытаясь угадать, что барин хочет услышать. А я говорил фактами. Сухо. Без прикрас.
— Складно говоришь, есаул, — сказал он, барабаня пальцами по столешнице. — А вот Филипп Карлович совсем другое поёт.
Я напрягся.
— Он в Москве, — продолжил стольник. — Исписал два короба бумаги жалобами. Утверждает, что вы там, на Дону, оскотинились. Что он, герой, лично штурм отбил, саблей махал на стене, а вы ему мешали. Трусили, приказы не исполняли, смуту сеяли.
У меня желваки заходили ходуном. Вот же тварь.
— Брешет он, как сивый мерин, — процедил я сквозь зубы. — Сабли он в руках не держал, кроме как для декора. А про трусость… Пусть на могилы наших ребят посмотрит. Там треть гарнизона легла.
Голицын внимательно следил за моей реакцией. Видел, что меня проняло.
— Знаю, что брешет, — вдруг спокойно сказал он. — Я людей вижу, есаул. Орловский — пустой звук. Фанфарон. Но у него здесь родня, связи. И он умеет пыль в глаза пускать тем, кто пороха не нюхал. Дьяки ему верят, потому что он им понятен. А ты — дикарь степной.
Он встал, подошёл к окну. Вид оттуда открывался на заснеженную Москву.
— Фон Визин за тебя ручается. Карл — честный служака, слов на ветер не бросает. Для меня этого достаточно.
Он резко повернулся ко мне.
— Я помогу тебе, Семён. Знаю, зачем приехал в столицу. Людей порасспрашивал — о твоей беде осведомлён. Лариона прижму, бумагу протолкну. Порох, ядра, пушки, свинец будут. Не сразу горы, но на первое время достанет.
У меня внутри всё выдохнуло. Получилось!
В Москве время тянется, как патока на морозе — густо, лениво и липко. Но иногда оно вдруг срывается в галоп, сшибая всё на своём пути.
Именно так всё и случилось.
В то позднее утро я сидел во флигеле, мрачно перебирая гречневую кашу в миске и гадал: забыл ли про нас стольник Борис Андреевич или просто решил выдержать театральную паузу?
Ответ пришёл не с фанфарами, а в виде запыхавшегося подьячего Акакия — того самого, с носом-клювом и чернильными пальцами, который ещё недавно смотрел на нас как на пустое место. Охрана его пропустила на территорию усадьбы.
Он ввалился в нашу горницу без стука, стряхивая снег с драной шапчонки. Глаза у него горели нездоровым, лихорадочным блеском человека, который только что увидел, как медведь пляшет камаринскую.
— Есаул! — выдохнул он, даже не поклонившись образу. — Ну и дела… Ну и дела творятся!
Бугай, который до этого мирно точил нож (уже, кажется, четвёртый раз за неделю, скоро его клинки станут прозрачными), вскинул голову и выразительно хрустнул шеей. Акакий икнул, но запал не растерял.
— Чего трясёшься? — спросил я, отодвигая миску. — Говори толком.
— Был! Сам был! — затараторил он, подбегая к столу. — Стольник Голицын, Борис Андреевич! Лично в Разряд пожаловали! С утра, как только мы двери отворили!
Я почувствовал, как внутри сжалась пружина. Голицын не подвёл. Он не стал писать писульки, а пошёл козырем.
— И что?
— Да что-что! Шум стоял такой, что пыль со свитков посыпалась! Он к Лариону Афанасьевичу зашёл, дверь ногой… ну, не ногой, конечно, но так, властно… И, слышь, есаул, он там не просил. Он… рекомендовал. Громко так рекомендовал!
Акакий перевёл дух, явно наслаждаясь своей ролью вестника богов.
— Сказал, мол, дело Тихоновского острога — государственной важности. Что негоже государевым людям без пороха сидеть, пока дьяки штаны протирают. И велел — слышишь? — велел дело из отсылки в Посольский приказ вернуть! Прямо сейчас! И рассмотреть по-новой, безотлагательно!
— И Ларион? — я подался вперёд.
— А что Ларион? Побелел весь, затрясся. С Голицыным тягаться — себе дороже. Тут же кликнул писцов, велел бумагу твою сыскать. Сказал, к третьему дню сам всё разберёт и решение вынесет. Без всяких там промедлений!
Я выдохнул. Три дня. Это не две недели. И не «идите в сад». И конкретика. Это победа. Локальная, но победа.
Бугай за моей спиной довольно крякнул.
— Видишь, батя? Работает!
— Погоди радоваться, — осадил я его. — Акакий, а может, есть ещё что интересного нам поведать?
Подьячий замялся, его взгляд забегал по столу, где тускло блестели крошки хлеба.
— Дык… это… есаул. Я ведь человек маленький. Мне что велят, то и пишу. Но уши-то у меня есть. И глаза.
