Читаем Есаул онлайн бесплатно

Народ только-только начал отходить от первой шоковой терапии с «кирпичами из навоза и палок». Казаки, чёрные от пыли и грязи, с руками в мозолях, сидели у вечерних костров, варили еду по-походному и смачно ели. Каша лениво булькала в котлах, распространяя запах чеснока и сала — запах жизни, перебивающий, наконец, остаточный запах тлена. Кто-то по-братски ругался, кто-то травил байки, кто-то чинил сбрую, кто-то точил своё холодное оружие.

Настроение было рабочее, но хрупкое. Как стекло после закалки — вроде крепкое, а ткни не туда, и рассыплется.

Я вышел к центральному костру, где сидели Лавр, Ерофей, мои верные Захар и Бугай. Последний был похож сейчас на глиняного го голема, которого забыли обжечь. Рядом на бревне примостился фон Визин — ротмистр, несмотря на раны, предпочитал бывать на людях, а не киснуть в избе.

— Карл Иванович, — молвил я и кивнул. Он кивнул мне в ответ.

— Ну что, воины, — начал я, обращаясь к казакам, присаживаясь на корточки и протягивая руки к огню. — Кирпич сохнет, глина замешивается. Совсем скоро первые стены поднимем. Но есть одно дело, без которого нам никак.

Лавр, дуя на ложку с горячей кашей, подозрительно покосился на меня.

— Опять ты что-то удумал, Семён? Может, хватит пока? И так спины не разгибаем.

— Баню ставим новую, — сказал я просто, глядя ему в глаза. — Старая сгорела к чертям, да и туда ей дорога. Строить будем большую. И не простую, а по-белому.

Повисла тишина. Такая плотная, что слышно было, как трещит сучок в костре и как кто-то у другого костра смачно рыгнул.

Потом по рядам пробежал гул. Неодобрительный такой, мрачный.

— По-белому⁈ — переспросил Захар с явным недоверием, будто я предложил всем переодеться в бальные платья и бежать строем по плацу, как какой-нибудь жёсткий майор Пейн. — Это с трубой, что ли? Как у бар в Москве?

— Куда ж такое в остроге? — подхватил Ерофей. — Мы тут не бояре, чай. Нам бы кости погреть, а не жировать.

— Ишь чего захотел, — буркнул Лавр, откладывая ложку. — По-чёрному оно сподручнее. Протопил, дым выпустил, да парься. Век так мылись. А труба… это баловство. Тягу ловить замучаешься, да и камень класть — наука хитрая.

Я выждал паузу. Скепсис — это нормально. Любая инновация встречает сопротивление, будь то переход на безнал в маленькой деревеньке Зажопинское или строительство дымохода в XVII веке.

— Баловство, говоришь? — я поднялся, отряхивая колени. — А теперь слушайте сюда.

Я повысил голос.

— Баня по-чёрному — это что? Это угар. Это копоть, которая в легких оседает похлеще табачища. Это вечный риск задохнуться, если заслонку рано закрыл. Сколько раз у нас братцев угоревших вытаскивали? Забыли?

Казаки неохотно кивнули. Было дело, вытаскивали.

— А теперь вспомните ночь штурма, — я жёстко ткнул пальцем в сторону былых куреней. — Как горело, видели? Один горшок с маслом — и всё, факел до небес. Баня по-чёрному — это открытый огонь внутри сруба. Искра на стену, сажа в щели вспыхнула — и нет у нас бани. А может, и половины острога, если ветер подует. Вы хотите сами себя спалить, когда турки не смогли?

Аргумент про пожар ударил сильнее кулака. Картинки огненного ада стояли у всех перед глазами слишком ярко.

— А по-белому, — продолжил я, меняя тон на более просветительский, — это совсем иное дело. Печь-каменка. Глухая. Из дикого камня, на глиняном растворе. Огонь внутри, камни греются, а дым — весь в трубу и на улицу. Внутри воздух чистый, жар ровный, мягкий. Паришься, дышишь полной грудью, не кашляешь. Глаза не режет. Выходишь — как заново родился, а не как копчёный лещ.

Я обвел взглядом присутствующих.

— Меньше угара — здоровее будете. Легкие чистые — бегать дольше сможете. А нам бегать придется, уж поверьте.

— Ты нас ещё бриться заново заставишь! — хмуро бросает Лавр, ковыряя землю носком сапога. — Ишь, чистоплюй нашелся. То руки мой, то дым ему мешает.

Он явно пытался нащупать поддержку у остальных, сыграть на старой доброй лени и привычке к грязи.

Но тут шевельнулась гора рядом со мной.

Бугай медленно повернул голову к Лавру. В отблесках костра его лицо выглядело жутко, зловеще, беспощадно. Жуткая «маска Майкла Майерса», скрывающая простую, но преданную душу.

— Заставит, — тихо, но так, что у многих мурашки по спине побежали, пророкотал он.

Бугай похрустел пальцами — звук был похож на треск ломающихся веток.

— И побреешься, Лавр. И помоешься. Потому что батя знает, что делает. Он нас из дерьма вытащил. А кто не согласен… — он сделал паузу, тяжелую, как могильная плита. — … тот может поспорить со мной. Прямо щас.

Лавр поперхнулся воздухом. Спорить с Бугаем — это как спорить с медведем о праве частной собственности на берлогу. Аргументы у медведя обычно весомее и ударнее. Казак отвел взгляд и уткнулся в свою миску.

— Правильно говорит старший, — вдруг раздался спокойный, уверенный голос с бревна.

Фон Визин.

Столичный ротмистр, сидевший до этого молча, выпрямился, морщась от боли в боку.