Читаем Есаул онлайн бесплатно
— Нам не на край, нам в Москву, — вздохнул я. — И боюсь, Бугай, в этой Москве нам придётся жаться, как сиротам, потому что денег на широкие жесты у нас теперь — кот наплакал.
Кроме тулупов и шапок, мы взяли у другого торговца варежки — грубые, из колючей шерсти, но такие, что пальцы в них чувствовали себя как дома, шерстяные портянки и войлочные подкладки в сапоги. Ноги сразу сказали «спасибо».
Я оглянулся. У соседнего ряда толклись рейтары. Они тоже не теряли времени — докупали рукавицы, тёплые портянки, какой-то жир для смазки сапог. Дитрих придирчиво выбирал сушёную бруснику — видимо, для своих отваров. Им было проще. У них было жалование, шикарное.
Накупив одежды, мы с Бугаем там же, на посаде, зашли в харчевню и отогрелись миской горячей похлёбки с ломтями ржаного хлеба да кружкой пряного сбитня.
Мы вернулись к коням. Я влез в седло уже с трудом — тулуп стеснял движения, делал меня неповоротливым, похожим на мешок с шерстью. Но это была приятная неповоротливость. Лучше быть живым мешком, чем мёртвым героем в красивом кафтане.
Одежду мы рейтарам, кстати, отдали позже.
Фон Визин, жуя пирожок с капустой, окинул нас взглядом и одобрительно кивнул.
— Правильно, есаул. Русская зима ошибок не прощает. А в этом наряде, глядишь, и за боярина сойдёшь, если в темноте.
— Скорее за медведя, — огрызнулся я беззлобно. — Ну что, поехали? А то, чую, деньги здесь тают быстрее, чем снег весной.
Мы дождались рейтар и тронулись дальше.
Тулуп грел, тяжело и основательно, будто на плечи легла сама овечья спина. Бугай рядом ехал довольный, как слон после купания, мурлыкая себе под нос какой-то протяжный донской мотив. От него валил пар, и казалось, что холод для него теперь существует где-то отдельно, по ту сторону меха.
А я ехал и хмурился. Бюджет трещал по швам. Четыре рубля да тридцать копеек за всё… Эта цифра стучала в голове в такт копытам, отбивая сухой, неприятный ритм. Сколько нужных дверей я мог бы открыть этим серебром? Скольким подьячим сунуть «на лапу» за ускорение бумаги, чтобы дело не пылилось под лавкой месяцами?
Теперь придётся брать не монетой, а наглостью. Харизмой. И, возможно, тем самым взглядом в переносицу, которому учил ротмистр, — уверенным, неподвижным, выбивающим почву из-под ног. Иначе в этой столице нам ловить нечего, кроме вшей в наших новых, роскошных тулупах — «Armani» местного разлива, так сказать.
По ощущениям последние дни пути казались мне гонкой с собственной тенью. В глубине души я уже не просто ехал, а словно рвался вперёд, будто боялся, что столица снова и снова будет уходить за горизонт. Прямо как та «недосягаемая» буква N на карте в GTA.
Октябрьское небо окончательно посерело, нависая над нами мокрой, тяжёлой рогожей, а дорога под копытами становилась всё шире и твёрже. Словно сама земля подсказывала: «Не спеши, всё приходит к тому, кто умеет ждать. Долгожданная Москва уже близко».
Из дымки утренних туманов всё чаще выплывали ямские станы. Низкие избы под потемневшей дранкой, тёмные конюшни, крытые дворы, почерневшие от времени ворота, колодец с журавлём, где-то в стороне — перекошенный сарай. Всё побито ветрами, дымом, людской рукой. Живое, служилое, настоящее. Я смотрел на них с нежностью, с какой в прошлой жизни смотрел разве что на значок «Free Wi-Fi» в аэропорту после долгого перелёта. Эти станы были вехами. Они будто говорили: «Ты дошёл, парень. Ты выдержал дорогу».
Пейзаж менялся стремительно. Деревни больше не жались к лесу испуганными грибницами, а лезли прямо на тракт, нагло выставляя напоказ крепкие пятистенки и новые заборы. Мелькали вросшие в землю кресты погостов, дымили трубами постоялые дворы, где пахло щами и лошадиным навозом.
Сам тракт оживал. Если раньше мы могли ехать полдня и встретить только лося, то теперь движение чем-то напоминало МКАД в утренние часы пик, только вместо кредитных кроссоверов здесь ползли скрипучие обозы с рогожами, в которых угадывались очертания бочек с рыбой, тюков с пенькой и, судя по запаху, солёных шкур.
Мимо нас проносились и гонцы в ярких государевых кафтанах, нахлёстывая взмыленных коней так, будто за ними гнались все демоны преисподней. Брели странники с котомками, опираясь на посохи, и монахи в черных рясах, провожавшие нас взглядами, полными христианского смирения и житейской оценки нашего достатка. Попадались и нищие — профессиональные страдальцы с вывернутыми суставами и гноящимися язвами (часть из которых, готов поспорить на свой пернач, была нарисована сажей и ягодным соком).
Но вот что я заметил: на нас смотрели косо.
Нет, не с уважением к защитникам рубежей. На нас пялились с опаской. И я их понимал.
Представьте: едет мужик в тулупе не по размеру и с лицом, на котором застыла такая суровость, будто его не годы, а сама степь вырезала по живому. Рядом — гора мышц и злобы по имени Бугай, который смотрит на каждого встречного, как мясник на филе. А за ними — помятые, запылённые рейтары с потемневшими от дороги лицами и тяжёлыми взглядами людей, привыкших держаться за рукоять, а не за слово.
