Читаем Есаул онлайн бесплатно
Ропот усиливался. Консервативная партия, возглавляемая в душе каждым вторым казаком, привыкшим к традиции, скрепам, поднимала голову. Они боялись. Боялись перемен и нестандартного мышления, боялись доверить свои жизни тому, кто сам, по их мнению, был «порченым». Безусловно, никто из моего бывшего десятка, а также из десятков Остапа и Митяя недовольства не выкрикивал.
Захар стиснул зубы. Он не оправдывался. Он просто стоял и слушал, как его смешивают с грязью.
Я понял: сейчас или никогда. Если не вмешаться, они его сожрут. Затопчут морально, и мы потеряем лучшего из возможных командиров.
Я направился вперёд, вставая рядом с Захаром. Плечом к плечу.
Затем поднял руку, не прося тишины, а властно её забирая. Пернач за моим поясом — наглядный аргумент моего высокого статуса — сверкнул на солнце.
— А ну тихо! — рявкнул я. Голос прозвучал хрипло, страшно, как скрежет камней.
Шум стих, но напряжение осталось. Множество глаз смотрели на меня: ну, давай, есаул, расскажи нам сказку.
— Вы говорите — калека? — я обвёл строй тяжёлым взглядом, находя тех, кто кричал громче всех. — Вы говорите — руки нет?
Я резко повернулся к Захару и схватил его за правое предплечье, поднимая протез вверх, демонстрируя всем страшный крюк.
— Смотрите сюда! Внимательно смотрите!
Я отпустил его руку и повернулся к толпе.
— Этот человек потерял руку, защищая вас! И он мог бы сгинуть. Мог бы спиться, мог бы пойти побираться, как многие делают. Имел полное право лечь и сдохнуть от жалости к себе!
Я направился к переднему ряду, медленно проходя вдоль строя, жестикулируя руками, вглядываясь в лица.
— Но вместо этого он сжал зубы. Он прошёл через боль и ад тренировок, когда вы, здоровые и двурукие, спали или в носу ковыряли! Он научился сражаться заново!
Мой голос звенел над плацем, отражаясь от глиняных стен.
— Осадной ночью… — я понизил тон, делая его вкрадчивым, проникающим под кожу. — Осадной ночью я видел его в деле. И многие из вас видели. Пока иные «полноценные», такие, как Григорий, жались по углам и молились, Захар стоял в проломе. Бок о бок с боевыми братьями. И он стоил в битве двоих!
Я указал на крюк.
— Этой железкой он вспарывал животы янычарам, которые лезли на нас стеной! Он держал фланг! Он не просил пощады и не искал укрытия. Он взял на себя больше, чем любой из вас с двумя руками!
По рядам пробежал кислый шёпот. Те, кто сражался рядом с Захаром, закивали. В их глазах зажглось узнавание. Они помнили тот ужас, который наводил «однорукий демон» на турок.
— Вы боитесь, что он не удержит поводья? — я усмехнулся зло и презрительно. — Он зубами их удержит, если надо будет! Но он не упустит победу. А вы, пустословы…
Я выдержал паузу, глядя прямо в глаза Лавру, который стоял, насупившись.
— Если кто-то имеет сомнение… Если кто-то считает, что калека не может командовать воинами… Пусть выйдет сюда! Прямо сейчас! И скажет это ему в лицо!
Я отступил назад, оставляя Захара одного перед строем.
— Ну⁈ Кто смелый? Выходи! Поборись с ним! Докажи, что ты лучше!
Тишина стала мёртвой…
Никто не вышел. Никто не дёрнулся. Да и у всех ещё в памяти была свежа драка Захара с Григорием, где последний умывался кровью и выплёвывал зубы.
Здесь дело было не только в уважении. Дело было действительно и в страхе. Животном, первобытном страхе. Они смотрели на неподвижную фигуру Захара, на его бледное лицо маньяка и на этот жуткий крюк, и понимали: выйти против него — значит подписать себе приговор. В честном бою он порвёт любого. Потому что в нём больше нет жалости, есть только функционал убийства.
Они боялись его. И именно поэтому он должен был стать их командиром. Вождя должны бояться чуть больше, чем врага.
— Любо… — тихо, неуверенно произнёс кто-то из «лысого десятка».
— Любо! — поддержал Бугай своим грохочущим басом, который работал как команда «равняйсь».
— Любо! Любо! — понеслось по рядам.
Это не было то радостное, праздничное «Любо!», которым приветствовали Максима. Это было глухое, угрюмое согласие. Признание силы. Признание права сильного вести стаю.
Максим Трофимович кивнул, довольный исходом, и подошёл к Захару.
— Круг решил, — веско сказал атаман. — Быть тебе, Захар, сотником. Принимай людей. Держи их в кулаке. Хоть в живом, хоть в железном — главное, чтоб крепко.
Захар стоял, не шелохнувшись. На его лице не дрогнул ни один мускул. Каменная маска. Терминатор, получивший новый протокол.
Он коротко кивнул атаману, принимая назначение. Сухо, по-военному.
Но я стоял рядом. Я знал его лучше других. И я видел.
Я видел, как мелко, предательски задрожал его подбородок. Совсем чуть-чуть. Как дёрнулся уголок губы. В его глазах, в этой ледяной пустоте, вдруг плеснуло что-то горячее, человеческое.
Для этого человека, которого мир списал в утиль, которого называли обрубком и калекой, это признание стоило больше, чем все трофеи мира. Больше, чем жизнь. Ему вернули достоинство. Ему вернули смысл.
— Служу… — прохрипел он, сглотнув ком в горле, и голос его на секунду сорвался, прежде чем он взял себя в руки. — Служу!
