Читаем Есаул онлайн бесплатно
— Государев холоп Семён… бьёт челом…
— Дальше.
— По указу великого государя Михаила Фёдоровича…
— Сначала — титул полностью, — поправил он. — «Великого государя, царя и великого князя Михаила Фёдоровича всея Руси».
Я вздохнул напряжённо.
— А если я перепутаю порядок слов?
— Подьячие заметят.
— И что будет?
— И тогда они тебя запомнят, хахаха! — громогласно рассмеялся с издёвкой Карл Иванович.
С каждым днём я всё яснее понимал: Москва — это не наше поле, где можно выхватить саблю и мгновенно решить вопрос. Нет. Это шахматная доска, на которой каждая фигура ходит по правилам. Здесь важно, кто подал бумагу, через какой стол, с какими формулировками, под чьей резолюцией. Один неверный оборот — и дело уйдёт в тень.
Я учил имена, названия должностей, термины: Ларион Афанасьевич, дьяки, подьячие, столы, приказы. Учился говорить «велено сказать», а не «я считаю». Настраивался думать только в пудах, списках и цифрах, а не в эмоциях. Хотя именно эта часть мне была привычна и давалась легко. Я у нас в остроге такой аналитикой постоянно и занимался, начиная с лекарской избы.
И где-то между кострами, переходами и разговорами имя «Ларион Афанасьевич» перестало быть для меня просто набором букв. Оно стало последней дверью, за которой лежал наш порох и другие припасы.
И вот когда я закрывал глаза и пытался собрать его образ из обрывков рассказов, в моей голове он выглядел как… эмм… ну, скажем, смесь завуча сельской школы, который поймал тебя с сигаретой, и строгого главного бухгалтера в день сдачи годового отчёта. Сухой, в высокой шапке, с колючими глазками.
Вроде всё усвоил. Главное — молчать про медицину. Ни слова про мытьё рук. Ни звука про то, как я зашивал Беллу или как соорудил протез для Захара, или как мы лечили дизентерию кипячением. Ни намёка про Неглерию Фоулера и триатомовых клопов. Для Москвы я — воин. Рубака. Ну… строитель, ладно. Но не лекарь. Лекарь без диплома и веры — это колдун.
— Никакой «дезинфекции», Семён, — бубнил я, глядя в небо. — Скажу: «С Божьей помощью мор отступил». И всё. Точка. Уповай на Господа — лучшая стратегия защиты.
Внезапно в кустах хрустнула ветка.
Я вздрогнул, рука автоматически метнулась к ножу на поясе. Рефлексы, вбитые месяцами войны, работали быстрее мозга.
Из-за орешника вышел Карл Иванович.
Ротмистр смотрел на меня с лёгким, едва уловимым прищуром. На лице его играла тень улыбки — той самой, понимающей, которую он, обычно, прятал в усы.
— Я уж грешным делом подумал, есаул, у тебя живот скрутило, — тихо произнёс он. — Долго пропадаешь. А ты, оказывается, речи государевы правишь.
Я выдохнул, убирая руку с рукояти. Краска, должно быть, залила лицо, но в застилающих сумерках, надеюсь, этого не было видно.
— Тренируюсь, Карл Иванович, — честно признался я. — Чтоб язык не подвёл. А то ляпну что непотребное, примут за дурачка или, того хуже, за смутьяна.
Фон Визин подошёл ближе.
— Это правильно, — кивнул он. — В Москве слово весит целое состояние. Ты, Семён, удивительный человек. Я давно за тобой наблюдаю. В бою ты дикий, как татарин. В стройке — расчётливый, как немецкий инженер. А сейчас…
Он помолчал, разглядывая меня.
— Из тебя бы вышел неплохой посол, — заключил он неожиданно. — Язык у тебя подвешен, а разум остёр не хуже, чем у иного приказного крючка. Ты умеешь менять шкуру, есаул. Ловкач. Полезный талант.
— Нужда научит и лапти плести, и с царями говорить, — гордо отчеканил я.
Фон Визин хмыкнул.
— Это верно. Но совет тебе дам, Семён.
Он подошёл совсем близко, понизив голос, словно мы были заговорщиками.
— Когда будешь говорить с Ларионом Афанасьевичем… смотри ему не в глаза, а в переносицу. Чуть выше глаз. Это старая хитрость. Человек думает, что ты смотришь прямо и открыто, но ты не давишь на него взглядом. И руки…
Он кивнул на мои руки, которые я сейчас нервно сжимал в кулаки.
— Руки держи спокойно, на виду. Не тереби пояс. Не прячь за спину. Спокойствие — признак правды.
— Спасибо, Карл Иванович, — искренне сказал я. — Учту.
— И ещё, — он хитро улыбнулся. — Если спросят, откуда ты такой умный выискался… ссылайся на нас. На меня. И на покойного Тихона Петровича. Мол, старые служаки уму-разуму научили. Не бери на себя слишком много славы мудреца. Пусть думают, что ты просто хороший ученик. У нас любят смышлёных учеников, но боятся самородков.
Я с этим был полностью согласен.
— Добро. Застегни портки и пойдём к костру, есаул, — хлопнул меня по плечу ротмистр. — Каша стынет. А московские дела… они подождут до Москвы.
Мы вернулись в лагерь. Бугай уже разливал варево по мискам, и запах гречки с копчёным салом перебил все мои тревожные мысли.
Я ел молча, глядя в огонь. В голове, как кирпичи в стене, аккуратно укладывались новые слова…
Незаметно для нас степь начала меняться, словно переворачивая невидимую страницу и выводя новые декорации.
