Читаем Есаул онлайн бесплатно
Я шёл и смотрел на эти свитки. Каждый из них — чья-то боль. Чья-то просьба. «Дайте хлеба». «Защитите от соседа». «Выделите порох». Тысячи голосов, замолкших в бумаге, ожидающих, когда на них упадет августейший взгляд. Или взгляд дьяка.
Подьячий привел нас к дубовой двери. Постучал костяшкой пальца — тихо, подобострастно.
— Войдите! — донесся изнутри сухой, скрипучий голос.
Мы вошли.
Палата была небольшой, жарко натопленной. В углу пылала изразцовая печь. Окна со слюдой пропускали мало света, поэтому на столе горели толстые восковые свечи в массивном шандале.
За столом, заваленным ворохом бумаг, сидел он. Ларион Афанасьевич.
Фон Визин не соврал. Дьяк выглядел так, будто его вырезали из морёного дуба и забыли покрыть лаком. Сухое лицо, глубокие морщины, кустистые седые брови, из-под которых буравили мир колючие, умные глаза. И очки, съехавшие на кончик носа — большие, в тяжёлой оправе, с толстыми стёклами. Натуральный профессор. Одет он был просто — в тёмный кафтан, без золота и побрякушек.
Перед ним стояла чернильница, лежало перо и раскрытый свиток.
— Ну? — спросил он, не поднимая головы от бумаги. — Кто таковы будете?
Я сделал шаг вперед. Бугай остался у двери, изображая статую командора. Я чувствовал, как вспотели ладони. Сейчас. Главное — не сбиться. Не перепутать слова.
Я набрал в грудь затхлый воздух приказа.
— Государев холоп, донской казак, есаул Тихоновского острога Семён, бьёт челом великому государю, царю и великому князю Михаилу Федоровичу всея Руси…
Слова вылетали из меня чеканно, как пули из ствола. Я не глотал окончания, не торопился, держал ритм. Я смотрел ему ровно в переносицу, как учил Карл Иванович.
Дьяк перестал писать. Перо в его руке замерло. Он чуть наклонил голову вниз и поверх очков на кончике носа уставился на меня. Взгляд его колючих глаз словно сверлил дыру во мне. Он молчал секунду, вторую. Перо в его длинных, узловатых пальцах медленно провернулось вокруг своей оси.
— Ладно, — сказал он наконец. Голос был скрипучий, как несмазанная петля. — Складно говоришь. Не мычишь, как иные. Изволь к делу.
Я подошел к столу и положил перед ним челобитную.
— Острог Тихоновский, бывший безымянный, на южном рубеже, — начал я, переходя на язык цифр. — Гарнизон — двести двадцать пять сабель и пищалей по списку. Из них в строю — сто двадцать, в том числе три десятка новиков. Потери за нынешний год — сто четыре души убитыми и увечными, кои к службе более не способны. Ещё один переведён в иной гарнизон. Пополнение набираем беспрестанно.
Дьяк взял мою челобитную, быстро пробежал глазами. Хмыкнул.
— Порох, — продолжал я, пока он читал. — В пороховницах ныне восемнадцать пудов. Свинца — шесть пудов. Ядер нет, пушек исправных нет. После недавней осады турецкой запасы сильно поубавились, острог отстроили своими силами — и сразу челом к вам, Ларион Афанасьевич, дабы государев рубеж в надлежащем порядке содержать.
Я говорил сухо. Никаких «спасите-помогите». Про калым наш в виде торжища не стал говорить, дабы не наводить смуту в его голове — это наши внутренние дела по выживанию. Только факты. Факты — это кирпичи. Из них можно построить стену. А эмоции — это вода.
Ларион Афанасьевич дочитал. Отложил бумагу. Сдвинул брови, превратив их в одну сплошную линию обороны.
— Сто двадцать в строю, говоришь? — спросил он.
— Верно. В том числе три десятка новиков, ратного дела не знавших, но с воинственной жилкой.
— Пищалей исправных сколько?
— Семьдесят. Остальные — хлам, замки битые, стволы дутые.
— И пушек исправных, говоришь, нет?
— Нет, Ларион Афанасьевич.
— Кто старший?
— Был наказной атаман Орловский-Блюминг. Бежал бесчестно. Ныне атаман выборный — Максим Трофимович.
При упоминании Орловского дьяк едва заметно поморщился, будто раскусил кислую клюкву, а потом заел её долькой лимона.
— Орловский… — пробормотал он себе под нос. — Знаю такого. Пустозвон и трус, в шелках щеголяет, а как до дела — так нет его. Петух без шпор. А Максим этот кто? Из ваших?
— Да, Ларион Афанасьевич, бывший сотник в нашем остроге.
Он замолчал. Взял перо, макнул в чернильницу. Капля чернил сорвалась с кончика и упала на какой-то черновик. Дьяк смотрел через очки на эту кляксу, думая о своём.
В палате повисла тишина. Только печь гудела да свечи потрескивали. Я стоял, не шевелясь. Чувствовал, как по спине, под кафтаном, ползет капля пота.
Решает. Сейчас он решает — жить нам или умереть. Подпишет — будет порох. Не подпишет — будет братская мог… Нет. Не подпишет — будем думать, решать проблему, вспоминать, чему учил Рэй Донован.
Ларион Афанасьевич поднял на меня взгляд. Потом перевёл его на Бугая. Потом — снова на меня. В глазах его не было ни добра, ни зла. Только калькулятор. Он взвешивал: стоит ли этот далекий, «никому не известный» острог затрат казны? Или проще забыть, списать в расход?
— Принял. Дело разберу, — сказал он наконец. Тон был ровный, без эмоций. — Бумагу рассмотрю. С росписью казны сверюсь.
Он отодвинул мою челобитную в стопку «на рассмотрение».
— Приходи через седмицу. За ответом.
