На ее лице проступило странное выражение: уголки губ опустились, а глаза неловко забегали по клавишам.
– Да, хорошо. Можешь остаться.
Следующие двадцать минут я провел в совершенном спокойствии. Мне не было страшно, что кто-то ворвется в зал и побьет меня, просто потому что парни посильнее решили, что я чудик. Не было страшно, что директор накажет меня, заперев на несколько суток в одиночной комнате с белыми стенами.
Мне не было страшно, когда Венера играла на фортепьяно.
Мне. Она играла мне.
– Я не хотела тебя обидеть, – прошептала она спустя пару минут и посмотрела на меня грустными голубыми глазами. – Просто девочкам не нравится, что я завела здесь друга. Они хотят разлучить нас и… сделать меня изгоем.
– Тогда можем открыть общество изгоев, – слабо улыбнулся я.
Уголки ее губ наконец-то поползли вверх.
– Можем.
Однако я знал, что это не закончится. Прошел год с нашего знакомства с Венерой, и каждый день, прожитый в этой тюрьме для несовершеннолетних, напоминал войну. Издевательств и давления, которое сверстники оказывали на нас, увидев, насколько мы близки, становилось только больше.
Но я не собирался так просто сдаваться.
Я был готов сделать что угодно, лишь бы она была моей.
– Ты очень красиво играешь. Что это за мелодия?
– Услышала ее по радио, – пожала плечами Венера. – Если хочешь, попробую научить тебя.
Я тут же подошел к ней и опустился рядом на скамью.
– Хочу. С чего нужно начать?
Она тихо засмеялась.
– С того, что музыка любит терпеливых.
Именно благодаря этой девочке я полюбил играть.
На фортепьяно или гитаре — неважно.
Мне просто нравилось, что я мог выплеснуть эмоции через музыку. Срывая со струн или клавиш одиночные звуки, я складывал их в единую композицию и рассказывал свою историю. Наверное, то же самое чувствовали писатели, когда прорабатывали травмы через свои тексты.
Но сейчас у меня снова ничего не получалось.
Снова, и снова, и снова.
— Я не могу, – прохрипел в пустоту комнаты и повернулся лицом к котенку. – Я больше никогда не смогу этого сделать, Грей. Даже воспоминания о Венере не помогают мне.
Она склонила голову и снова ткнулась в меня носом.
Вдруг дверь в спальню медленно приоткрылась.
Блядь.
Мои движения были нескоординированными, но я быстро убрал гитару под кровать и надел футболку, оставленную на одеяле. Кровь на груди медленно проступила сквозь ткань, однако в комнате царила полутьма. Бишоп не должен был ничего увидеть.
Повернувшись, я заметил его в дверном проеме. Он протер заспанные глаза, но по темным кругам стало понятно, что у него тоже не получалось уснуть.
— Что это за звуки? – прохрипел Би.
– Не знаю, – ответил я и вернул Грей на колени. – Наверное, с улицы.
Громко зевнув, он осмотрел комнату. Его взгляд упал на стол, и я помолился, чтобы он не увидел остатки от белого яда.
Затем быстро вытер нос.
– Что ты делаешь на полу? – спросил он и прикрыл дверь, войдя в комнату.
Кажется, не заметил.
– Грей захотела поиграть и разбудила меня.
– Наша женщина пускает слюни на твоих коленях. Что-то я не наблюдаю, что она хочет играть.
Он опустился рядом и привалился спиной к кровати. Я усмехнулся, стараясь не встречаться с ним взглядом.
– С каких пор она наша? Ты снова становишься тем эгоистичным ублюдком, которого я помню?
Бишоп выдержал короткую паузу, и я прикусил развязавшийся язык.
– Ты до сих пор злишься на меня? – тихо спросил он.
Злюсь ли я на то, что когда-то брат называл меня бездомным щенком и предлагал построить будку, в которой я буду спать?
Нет.
Болело ли мое сердце, когда я об этом вспоминал?
Да.
