Читаем Рэм онлайн бесплатно
А потом пиликнул телефон. Рэм нехотя выхватил его из груды скинутых шмоток. Подержал в руке. Написать могла Варя. А мог и Лимончик. И то, и то сообщение точно несло бы за собой лавину дополнительной коммуникации, сил на которую в Рэме не осталось. Швырнуть бы телефон в окно. Как раз там начала стучать мячом по площадке подростня. Пускай бы забрали себе. А вместе с ним и все проблемы Рэма. Телефон недовольно напомнил о непрочитанном. Рэм набрал воздуха в грудь и тыкнул в конвертик. Тот послушно развернулся в сообщение от номера, забитого в адресник лаконичным «Гус». Когда успел пополнить свои контакты таким знакомством, он не помнил, но от сочетания этих трех букв ощутимо несло полынным дымом.
«Снегом острым прямо в глаз – это раз» – было написано в сообщении. И для пущего эффекта приправлено тупым смайликом с высунутым языком. Рэм перечитал текст еще раз. И еще. Понятней не стало, спокойней тоже. Еще и бабка принялась тарабанить уже по двери в спальню. Рэм пошел открывать, на ходу вспомнил, что стоит голый, и натянул обратно все, что стаскивал.
– Чего тебе? – спросил он, выглядывая в коридор.
Бабка тяжело сопела. В руках она мяла тряпичную сумку и смотрела куда-то мимо Рэма.
– Ба Нин, чего надо-то?
– На вот, сходи к Степан Петровичу, принеси чего он там нам отложил. Звонил с утремца, а у меня ноги не ходют.
Сунула в руки Рэма сумку и пошла на кухню, тяжело опираясь на стену. Про родителей они так и не поговорили. Ни про маму, лежащую белым коконом в реанимации, ни про отца, которого скоро, наверное, будут хоронить, вот только знать об этом Рэму абсолютно не хотелось. Собственно, идти к Степану Петровичу – тоже. Но уж лучше так, чем вести с бабкой тяжелые разговоры.
Степан Петрович был сыном давнего бабкиного товарища. Товарищ с бабкой пришли на местный хладокомбинат еще после училища. Он обвалкой туш занимался, а бабка – фасовкой. Был к тому моменту товарищ этот женат, да и бабка уже родила дочку. Так что отношения там были чисто платонические, по крайней мере, так об этом Рэму рассказывала мама. Рэм не особо вникал, но раз в месяц сынок давно почившего товарища по старой родительской памяти передавал для бабки всякой снеди с хладокомбината. Не ясно было, легальная ли это поддержка ветераном труда от производства, или Степан Петрович пошел по стопам родителя и начал выносить колбасные изделия в штанинах своего рабочего комбинезона, но бабка этим гостинцам радовалась, так что Рэм ворчал, но ехал за ними шесть остановок, а потом еще перся через промзону.
– Ну пойду тогда, – бросил Рэм, вываливаясь в прихожую.
Из трельяжа на него смотрел кандидат на звание главного вампира района. А в мешках, что собрались у него под глазами, можно было не только бабкины гостинцы донести, но и пару девственниц складировать, не сильно заморачиваясь с их расчленением. Пока искал ключи, бабка скрывалась на кухне, а когда нашел наконец – аккуратно повешенными на крючок, чего сам Рэм никогда не делал, – то бабка выползла его провожать.
– Ты б не шатался до ночи, – попросила она, обтирая глаза кухонным полотенчиком. – Мамку бы проведал лучше…
Рэм сглотнул, кивнул неловко и бочком вывалился из квартиры. Лучше бы бабка ничего не говорила. Лучше бы делала вид, что ничего не случилось. Спряталась бы в деменции своей. Залегла бы спать на неделю. От ее слов в голове начало костно похрустывать. Может, это Рэм спал неудобно. А может, это мамины куриные косточки снова и снова ломались под тяжелым кулаком отца. Чтобы заглушить их, Рэм воткнул наушники, врубил погромче, чтобы голос солиста заполнил все полости в голове. Тот надрывался: I hate everything about you. Why do I love you? I hate everything about you. Why do I love you?[1] Хороший вопрос, что еще скажешь.
Под чужой крик легче было не издавать свой. Рэм пересек двор, увидел подъезжающий к остановке автобус, ускорился и запрыгнул в него. Внутри было душно и пахло вареной картошкой, которой бабка заставляла дышать Рэма, если тот простывал, пока маялся у нее в гостях. Рэм забился на дальнее сиденье, приоткрыл окно – все равно заявленный кондиционер не справлялся – и попытался сконцентрироваться на насущном.
Например, на свеженькой татуировке. На свету она стала ярче и выпуклей. Каждый листик выписан с особой тщательностью. Рэм прикинул, сколько был в отключке. Часов десять-двенадцать? Точно бы хватило, чтобы набить ее в порыве внезапного желания украсить этот прекрасный мир. Пока Рэм валялся в коматозе от плотного косячка. Что там такое курил этот дед? Или его тату-мастер с фартуком мясника и маниакальными наклонностями. И еще эсэмэска эта. Рэм открыл ее и перечитал: «Снегом острым прямо в глаз». Идиотизм какой-то. Но внутри смутно шелохнулось, словно бы во вчера, напрочь стертом из памяти, обсуждалось что-то похожее на тупые стишки. А что – не восстановить. Похмельная голова стала тяжелой, набилась стекловатой. В наушниках гремело уже на русском: «А эти ночи в Крыму теперь кому? Я, если встречу, потом передам ему»[2]. Рэм закрыл глаза и позволил себе просто ехать до нужной остановки.
