Читаем Рэм онлайн бесплатно
Теплая «Фанта» нашлась между сиденьем и дверцей. На вкус она оказалась отвратительной настолько, что Рэм окончательно проснулся.
– Тебе бы умыться. – Сойка смотрела на него через зеркало заднего вида. – На вот, салфеткой хоть оботрись. – Полезла в бардачок, достала упаковку.
Влажная ткань приятно холодила. Даже дышать легче стало.
– И жвачку возьми, только выплюнь на входе. – Сойка окинула его долгим взглядом. – Ладно, сойдет. Кошмар, конечно, но сойдет. Топай. – И улыбнулась легонько.
– Спасибо. – От внезапной приязни защекотало в горле. – Правда, спасибо… Ты – чудо… – Сбился, закашлялся, как дурак, в памяти мелькнули острые позвонки, уходящие за край ремня.
– Ага, хороший я парень Наташка, – хмыкнула Сойка. – Топай, говорю. Я тебя тут ждать буду.
На прощанье жигуль вспыхнул фарами, но Рэм этого уже не заметил. Он шагал по парковке к больничным дверям. С каждым шагом его покидали остатки спокойствия, появившегося было рядом с Сойкой.
Каждый шаг отдавал полынью. Из распахнутых дверей больницы ею не пахло, нет, – несло. Будто там находилось око полынной бури. Будто там, в пропитанных страхом коридорах, она росла особенно буйно и цвела изо всех сил, приветствуя всех, кто пришел сюда со своей болью, чтобы быть вынесенным из дверей к приземистому домику в самом дальнем углу больничного двора. Домику с лаконичной табличкой «Морг».
В реанимацию Рэма пустили без особых проблем. Он поднялся на третий этаж по лестнице с высокими, отбитыми по краям ступенями, купил в автомате бахилы, натянул, отыскал дверь, ведущую в отделение, нажал кнопку вызова медсестры. К нему вышла грузная женщина с удивительно худым лицом – кожа облепила череп, будто шапочка для душа, а все, что было ниже подбородка, начинало бугриться складками, упругими и многочисленными. Она подняла на Рэма бесконечно усталые глаза:
– Вы к кому?
– К Сидоренко.
– Не положено. – И потянула дверь на себя.
– Я от Зинаиды Олеговны.
Дверь распахнулась.
– Заходите. Левый бокс. – Протянула ему халат и шапочку. – Наденьте только.
Вокруг все было белым. Чуть желтоватым, чуть синеватым, но белым. Белый кафель пола и стен, белые кровати, их странно задранные спинки, их многочисленные рычаги и кнопки. Все эти шнуры, аппараты, тумбочки и столики. Даже нескончаемый писк был белым и холодным. Люди в белом сновали туда-сюда, переговаривались между собой, что-то писали в белых папках, наверное, белыми чернилами, перебирали пузырьки и ампулы в шкафах. Здесь не пахло ни страхом, ни полынью. Равнодушием скорее. Деловитостью. Покорностью белой судьбе.
Мама лежала на дальней койке у окна. Если бы не медсестра, тяжело плетущаяся следом, Рэм бы прошел мимо.
– Вот ваша, – сказала она и тут же развернулась, поспешила по своим делам.
Тело больше походило на мумию из учебника истории за пятый класс. Бинты скрывали лицо – вся левая сторона, от шеи ко лбу, через закрытый плотной повязкой глаз. Маму побрили – Рэм понял это по идеально круглой повязке, перехватывающей голову от лба к затылку. На виске повязка покраснела от крови, пропитавшей бинты. Рэм тут же отвел глаза.
Он смог разглядеть только правую щеку неживого синюшного цвета и дырочки там, где под бинтами оставался перебитый нос. В эти дырочки аккуратно просунули тонкие трубки. Трубки были повсюду. Целым пучком они торчали из катетера под ключицей, уходили под белое покрывало в тело, спрятанное за ним.
Мама дышала сама, тяжело и хрипло, медленно поднималась грудь, опускалась со свистом. Одна рука, загипсованная выше локтя, лежала вдоль тела, вторую отвели в сторону, к ней прицепили датчики. Они мигали и попискивали пронзительно и тревожно.
Все это Рэм успел рассмотреть, пока стоял за два шага до койки, не в силах заставить себя подойти. Мама не выглядела спящей, не выглядела живой. И мамой она не выглядела. Скорее учебным манекеном, попавшим в руки особенно старательным ученикам. Вон сколько бинтов не пожалели, все испробовали, на всем потренировались. Садитесь, четыре. Почему не пять? У вас бинт грязный, на виске, видите? Непорядок.
– Вы к Сидоренко? – спросил кто-то кого-то.
Мама сделала вдох. Покрывало приподнялось. Застыло. Мерно запищали датчики. Мама выдохнула. Покрывало опустилось. Писк. Писк. Писк. Никакого вдоха. Писк. Писк.
– Мама? – не позвал – подумал Рэм, на лбу каплями выступил пот.
Покрывало приподнялось. Датчики продолжили пищать.
– Она тяжелая, но стабильная, – проговорил кто-то, подойдя поближе. – Вы сын?
– Да. – Губы слиплись и потрескались, горло не желало пропускать слова, горело, будто натертое наждачкой.
– Вот, возьмите, тут вещи личные, просили передать родственникам.
Прохладный пластик скользнул в руку. Рэм опустил глаза. В пакете лежали порванная цепочка и крестик – короткая перекладина вымазана в крови.
– Это ее… Она не снимала. Можно… Надеть? – просипел Рэм, обращаясь к невидимому голосу.
– Не положено. В реанимации нельзя. – Кто-то помолчал, добавил вполголоса: – И цепочка порвана.
– Я починю!
