Читаем Приказ Шарпа онлайн бесплатно
В Ричарде Шарпе жила первобытная свирепость, жажда драться, убивать, и жила она в нем с тех пор, как он был диким ребенком в вонючих переулках лондонских трущоб. Ее питал клокотавший в нем гнев. Это был гнев, направленный на лондонских задир, на высокомерие надменных офицеров, на мир, который считал его низшим существом, потому что у него не было ни образования, ни учтивых манер джентльмена. И этот гнев находил выход, когда Шарп сражался, и с годами он превратился в прирожденного убийцу, будь то с мушкетом, винтовкой, штыком или палашом. Каждый удар палаша был вскормлен этим гневом, и Шарп не слышал радостных криков за спиной, видя перед собой лишь врага, который в его сознании олицетворял всех, кто когда-либо отвергал его, насмехался или смотрел на него свысока. И к этому гневу добавился дополнительный навык в виде свирепости.
Тяжелый кавалерийский палаш не был изящным оружием. Клинок, откованный в Бирмингеме, был прямым, широким и тяжелым, созданным для здоровяка на тяжелом коне, который мог им рубить и колоть. Один лишь вес клинка делал его опасным, и в бою он служил дубиной не в меньшей степени, чем мечом. Клинок у палаша был несбалансированный, грубый и неуклюжий, но Шарп тем не менее любил это оружие, в основном за его вес. У него не было джентльменских навыков фехтовальщика, он не владел парированиями и ответами, изящными приемами, за обучение которым люди платили целые состояния, но у него была сила. Его тяжелый кавалерийский палаш мог сбить оружие врага, разбить более легкие клинки или нанести ужасающие раны. Это был клинок, созданный для гнева, а не для изящества, и в бою Шарп был самой яростью.
И все же в тот миг, почти окруженный врагами, он чувствовал не гнев, а облегчение. Он жив! Теперь оставалось лишь уцелеть и победить. Поэтому Шарп дал волю своему гневу и бросился на врагов.
Он стоял у амбразуры, с трех сторон окруженный врагами. Двое из них оттаскивали мертвеца и теперь уставились на Шарпа, словно он был призраком из преисподней. Еще двое стояли справа от него, оба в артиллерийских мундирах, и каждый держал по восьмифунтовому ядру, которые, как предположил Шарп, предназначались для его черепа. Слева от него были два пехотинца, оба с мушкетами и примкнутыми штыками.
Он начал с пехотинцев, яростно развернувшись к ним и описав палашом размашистую дугу, заставившую обоих попятиться. Один нажал на спуск, и пуля прошла в паре дюймов от талии Шарпа, угодив в одного из французов с ядром. Шарп сделал выпад, ударив стрелявшего острием палаша, которое соскользнуло с ребра и отбросило того еще дальше. Второй пехотинец ткнул штыком вперед, но Шарп качнулся вправо, уклоняясь, и вонзил палаш в шею врага. Он выдернул клинок, и кровь хлынула в небо, а затем снова нанес удар, но уже в грудь первого солдата. Двое готовы. Он повернулся направо и обнаружил, что двое, тащившие труп, отступили за тех, что держали ядра, один из которых уже стоял на коленях, захлебываясь кровью. Второй уставился на Шарпа, затем резко уронил ядро на вал и попятился. За ним Шарп увидел орудийные расчеты, обслуживающие три восьмифунтовки, и по меньшей мере дюжину трупов, которые без сомнения, были жертвами его стрелков. «С той стороны опасности мало», — решил он, прорычал что-то на ближайшего солдата, и француз, очевидно, поняв грубость Шарпа, бежал. Шарп снова повернулся налево, где вал поворачивал на южную стену, густо усеянную пехотой в синих мундирах. Впрочем, в дальнем конце вала он увидел кучку красномундирников. Значит, шотландцы или кентцы все же добрались до верха. Со стороны французов защелкали мушкетные выстрелы, но Шарп, казалось, был заговоренным. Он бросился на ближайших солдат, которые выставили штыки, готовясь принять его натиск.
Тут за его спиной грохнула пушка, этот звук оглушил его, и трое ближайших французов пошатнулись, сраженные залпом семиствольного ружья.
— Это был последний заряд! — сказал Харпер, становясь рядом с Шарпом. — Иисусе, ну и до черта же тут этих чертей!
— Что ты здесь делаешь? — спросил Шарп.
— Пытаюсь сохранить вам жизнь, сэр.
Один из раненых пулями Харпера теперь ткнул штыком в огромного ирландца. Харпер выронил свое ружье, левой рукой схватил угрожающий мушкет прямо за мушкой, а правой аккурат за шейку штыка. Он рванул на себя стопорное кольцо, сдернул штык, провернув его на мушке, а затем, развернув штык, вонзил его в живот солдата.
— Ах ты, гребаный дурень, — сказал он, когда тот упал.
Шарп пинком сбросил одного из раненых с внутреннего края вала во двор, где французские пехотинцы бежали к задним воротам форта, ведущим к понтонному мосту.
— Черти драпают, Пэт.
— Туда им и дорога. — Харпер подобрал свое семиствольное ружье и нацелил его на пехотинцев, сгрудившихся в углу вала. Ружье было не заряжено, но никто из французов этого не знал — они видели лишь огромного человека, нацелившего на них жуткое на вид оружие. Среди них не было ни офицера, ни сержанта, некому было отдать приказ, и они попросту бежали от одной только угрозы. — Иисусе, до чего ж я люблю эту пушку, — сказал Харпер.
