Читаем Луи Вутон онлайн бесплатно
Сменив велосипед на машину, еду в Мустамяэскую региональную больницу. Ощущаю, как крепнет пока еще слабая надежда. Я в коме, со мной что-то приключилось, и я должен быть в больнице, лежать пластом. Связь с жизнью поддерживается дыхательным аппаратом, катетерами, зондами, электродами и моим буйным воображением, которое по только ему известным причинам стерло с лица земли всех млекопитающих. Еду, курю и пытаюсь конкретизировать суть этой несколько детской фантазии. На что я рассчитываю? Что надеюсь увидеть в больнице? Себя, лежащим в коме? Свое подергивающееся лицо с закрытыми глазами, отражающее попеременно все возможные, но и невозможные или, по крайней мере, еще не открытые наукой чувства? С тем же успехом я мог бы ждать, что увижу летящего по небосклону розового кита с приделанным тросом к хвосту рекламным плакатом скидок на креветки.
Паркуюсь перед главным входом, в просторном фойе нахожу путеводитель по зданию, под которым на полу валяются мятые синие бахилы, отыскиваю указатель в отделение интенсивной терапии. Здесь воняет чем-то таким, чего нет в торговом центре. Торопливо взбегаю по лестницам. Врываюсь в первую палату. Пустая больничная койка в окружении потухших аппаратов. Они вплотную стоят у светлого ложа, как замершие хищники, за секунду до нападения превращенные колдуном в каменные изваяния. В ногах кровати висит история болезни исчезнувшего пациента, на ней незнакомое мне женское имя.
Иду в следующую палату – картина та же, имя другое, иду дальше – картина та же, имя другое, и так далее, практически без вариаций. Имена без тел. Бессмыслица, не вызывающая доверия, как рекламная кампания выдуманной продукции. Но тут вдруг – вот оно! – в гуще охренительно тошнотворного зловония, от которого я поспешно отгородился респиратором, лежит тело, словно ядовитыми змеями опутанное проводами и шлангами – они на запястьях, на шее и висках, даже в носу. Тело с головы до ног перебинтовано, и темные пятна запекшейся крови на повязках поневоле наводят на мысль, что сюда доставлен бедолага-клоун, изображавший на карнавале собаку далматинца. Неужели это я? Размотать бинты страшно, беру историю болезни, личность пострадавшего не установлена, доставлен 2 июля в 10.18!
Протянув дрожащую руку, борюсь с самим собой, хотя знаю, что из всех видов борьбы – этот самый бессмысленный, что результат всегда заранее известен, в принципе, медаль можно вешать на грудь сразу, будь она хоть из золота, хоть из земли. Марлю никак не отодрать, она насмерть приклеилась к коже лица, будто слилась, сплавилась с окровавленными тканями, похоже, и одного глаза нет или не знаю, что с ним, во всяком случае, когда я туда нажимаю, палец проваливается во что-то вязкое, не похожее на упругое и здоровое глазное яблоко. К горлу подступает тошнота, и я оставляю лицо в покое. Берусь за левую руку пострадавшего. Ничего не понять – она жутко деформирована. Приходится отступить. До чего бы я ни дотронулся, тут же ощущаю какой-то дикий враждебный отпор. Я на чужой территории, мне здесь не место, самое умное – это удрать отсюда и вообще забыть весь этот кошмарный день, который, надеюсь, я сам себе придумал, правда, не пойму зачем. Уже почти вышел в коридор, но вдруг развернулся и подскочил к кровати, одним движением сдернул простыню и рванул бумажную больничную рубаху. Есть одна часть тела, которую любой мужик знает как облупленную, форму и вид которой он никогда не спутает ни с чьей другой, и она…
… сгорела. Как забытая на решетке гриля сосиска.
Мне не осталось ничего иного, как ретироваться в свой мир без ответов, и уже не важно – настоящий он или выдуман каким-нибудь говнюком.
Нет более верного способа борьбы с одиночеством и лишающими сна и покоя мыслями, чем окунуться в бытовые дела и заботы. Сегодня я вдруг заметил, как холодно стало в центре. Первые ночные заморозки не за горами, и это уже хорошо чувствуется. В немощном утреннем свете меня встречают подернутые серым налетом газоны. Проходит не один час, прежде чем неуклонно убывающий день, собравшись с силами, стирает с лица природы мутные краски ночи. Мне не жалко, я протягиваю дню руку помощи (хм, ну не совсем, чтобы руку…) и, совершая ежеутренний, скажем так, ритуал, смываю серость с квадратного метра земли.
Сам не заметил, как стал спать под двумя толстыми пуховыми одеялами. И в флисовой пижаме, в какой спал, кажется, очень давно, еще в детсадовские годы. Силикон Ким все труднее отогревается, и несмотря на то, что я укутываю ее в два пушистых одеяла, уходит довольно много времени, прежде чем она смягчается и осторожно раскрывает навстречу мне лепестки своей орхидеи.
