Читаем Игрушка мента онлайн бесплатно

Щёлкнув выключателем, я смачно выматерился и вернулся на площадку. Электричества в квартире не было, потому что я снова забыл заплатить за него.

Открыв щиток, привычным движением я сдёрнул жёлтый скотч опломбировки с рубильника и поднял его вверх.

Свет в прихожей вспыхнул, и я вернулся в свою берлогу. По-другому и не скажешь.

Прихожая была крошечной. На вешалке висело два безликих тёмных свитера, куртка и сменный комплект формы. Ничего лишнего.

Пол под ногами был холодным, линолеум протёрся до основы в местах самого частого хождения.

Я скинул куртку, бросил её в угол и прошёл в зал. Вернее, в комнату, которая служила всем сразу. Спальней, гостиной, кабинетом и хранилищем для зимней резины.

Воздух был спёртым, прокуренным. Я никогда не распахивал окно настежь. Боялся, что внутрь ворвутся чужие звуки, чужие жизни, которые мне были не нужны.

В центре стоял потёртый диван. На нём скомканная постель. Рядом журнальный столик, заваленный бумагами, пепельницей с окурками и пустой кружкой.

Никакого телевизора, который тупо не было времени смотреть.

У стены простой деревянный стол. Мой рабочий. На нём ноутбук, стопка законспектированных дел, несколько карандашей, заточенных до остроты иголки. И фотография в простой железной рамке. Старая, выцветшая. Я на ней совсем щегол, а рядом

Я резко отвёл взгляд и ушёл на кухню, где всё было таким же убогим и пустым. В раковине грязная посуда, древняя плита, на которой стоял сиротливо чайник. Духовкой я ни разу не пользовался. Внутри духового шкафа, под нижней панелью внутренней облицовки я хранил разные важные бумажки, компрометирующие нужных мне людишек. По своему опыту знал, что при обыске туда никто не заглядывает, пока никто не додумался ещё на моём веку, так что место было вполне безопасным, если не включать духовку.

У меня была ещё спальня, но она стояла закрытой за ненадобностью. Там я хранил рулоны обоев, которые купил в надежде, что однажды я сделаю ремонт. Сколько прошло времени? Пять, десять лет?

Я даже кровать купил. Большую, двуспальную, но она так и осталась стоять в упаковке.

Баб я домой не водил, трахал, где придётся. А меня и диван устраивал.

Я подошёл к раковине, сполоснул лицо ледяной водой. Вода стекала по коже, смывая остатки дня – адреналин от поимки той мажорки, её визг, её ненавидящий взгляд, усталое лицо её отца.

Развалившись на диване, я глотнул крепкий чёрный кофе и закурил, глядя в потолок. В берлоге было уныло, пусто, но вполне комфортно. Здесь не на кого было давить, не нужно было быть майором Дёминым. Здесь можно было просто быть никем. Мешком из плоти и костей, уставшим от собственного существования.

И в этой гнетущей, привычной тишине я оставался наедине с собой, со своим долгом, со своей пустотой. И с тенью той самой фотографии на столе, которую я так и не решался убрать.

Фотография.

Она стояла на столе, как незаживающая рана, которую я бередил каждый день. Простая, китайская железная рамка, уже слегка проржавевшая по углам. Стекло, которое я никогда не протирал, покрылось тонким слоем пыли, смягчая черты лиц.

Снимок был старый, ещё плёночный, цвета выцвели до грязно-жёлтых и блёкло-голубых оттенков. На нём я. Мне было лет двадцать пять. Не майор, а лейтенантик, только что выпустившийся из академии. Лицо другое. Не заросшее щетиной, не иссечённое морщинами усталости и цинизма. В глазах не безразличие, а какой-то глупый, наивный огонь. Вера в то, что я могу что-то изменить.

И она. Рядом. Прижавшись ко мне плечом.

Катя.

Её светлые волосы были заплетены в одну толстую косу, перекинутую через плечо. Она смеялась, щурясь от солнца, и в уголках её глаз собрались лучики счастья. На ней было простое ситцевое платье, и своей рукой, тонкой и жилистой, она сжимала мою руку так крепко, словно боялась, что я уйду.

Мы стояли на фоне водоёма, на самом деле грязного городского канала, но на снимке это выглядело как идиллия.

Счастье. Глупое, простое, беззаботное.

Кати не стало через полгода после этого снимка. Глупая, нелепая случайность. Пьяный водитель, скользкая дорога. Одна секунда.

Сынок депутата, которого отмазал папаша. Я рвал и метал, требуя справедливости и возмездия, но всё было без толку. А потом этот сопляк просто сдох от передоза.

Я хотел его покарать. Я. Это должен был быть я. А он просто взял и подох. Вместо того, чтобы мучиться, нести наказание, каяться.

Он исчез, а я остался.

Нет, я не пошёл под откос. Я не запил. Я как будто зацементировался. Стал тем, кто я есть. Железной машиной, которая не даёт сбоев. Которая не привязывается, не сочувствует, не сопереживает. Которая живёт в берлоге и ест «Бичпакеты», потому что это просто топливо. Которая презирает таких, как Ермолова, потому что они играют в опасные игры с жизнью, которую сами не ценят.

Я никогда не убирал фотографию. Она была моим напоминанием. Не о любви, нет.

О том, что любая уязвимость будет использована против тебя миром. Что за любым светом придёт тьма.