Читаем MCM онлайн бесплатно
— Мартин, я попрошу! Я всё могу вынести в ваших речах, я могу понять вашу боль, но не смейте упоминать мадмуазель де Мерод в связи с этим чудовищем, опозорившим её имя мнимой связью! Как бы изящно и метко в своей саркастичности не было его прозвище, но мою добрую подругу не дам вновь в это втянуть! — совершенно серьёзно нахмуренные брови и поджатые губы вкупе с грозящим указательным пальцем исключали двусмысленность. Мартин понурил голову, взгляд его упал на зеркальца «дорожного устройства», в них блестели органные трубы Павильона.
— Д-да, простите, простите. Но я предупреждал. Наверное, вы сей же момент отвесите мне пощёчину, развернётесь и выбросите меня из головы, как дурной сон. А я утрачу, возможно, единственную душу, которой по силам мои пассажи.
— Ваши страдания так мило романтичны. Вы слишком близко принимаете всё к сердцу. Или не всё? — пользуясь изгибом безлюдной тропинки, зажимала она Мартина в угол, сокращала дистанцию, которую из-за природы животного магнетизма в подобной ситуации он не мог себе позволить уменьшить, а потому отступал, и, в конце концов, припал на скамью. — Может, столь глубокими переживаниями вы компенсируете невыносимую лёгкость помыслов иного рода, неких деяний?
— Ч-что?
— Никто и ничего из более близкого к нам как по расстоянию, так и по времени не вызывает в вас тех же чувств? — нависала Селестина над ним.
— Я… Я не…
— Не понимаете, да?
— Во мне многое вызывает жалость и сострадание, и от того, когда задумываюсь, страшно теряюсь, веду себя, как умственно отсталый, становлюсь вегетативен и автоматичен и… Кажется, действительно не понимаю. Что я не могу понять? Вы же не про бедность внешних округов и безблагодарный труд рабочих? И вряд ли про утреннюю сценку. Я… Ох, я знаю о пожаре в Нёйи, об этом судачат повсюду. Крупнейшая национальная трагедия со времён благотворительной ярмарки три года назад. Те суматоха и сумбур дали название оттенку пламенного красного, что смешивает все цвета, до каких дотронется и какие поглотит, и пёстро искрится в горении, как если бы в огонь беспрерывно кидали меняющие его окраску порошки и соли. Но чем таким занимались
— О, бедный Мартин, — с лёгкостью подсела она к нему. — Ах, простите. Великодушно простите. А ещё лучше — забудьте. Не забивайте себе голову, я нуждалась в проверке вашей искренности. Что вы не какой-то там жуир и охотник на дамские сердца, заранее заготавливающий монологи и ориентирующийся на шаблончики. Как я и говорила, давление проверяет мужчину.
— И эту проверку своей растерянностью я не прошёл. Я вас разочаровал.
— А вот и нет. Не всем мужчинам положено быть брутальными и хитрыми самцами, другие типажи тоже порой привлекательны. Вы отреагировали на давление ровно так, как и полагалось вашей натуре. Я не прошу вас раскрывать секреты, — хотел он было уточнить, что это значит, и возразить, но она остановила его поднесённым к своим губам пальчиком, — и не имею на то права, но нужно было убедиться, что и через сотню масок, которую каждый из нас носит, в ваших глазах сияет истинный свет души, и им же окрашены ваши слова. Всё хорошо. И обратитесь уже ко мне по имени хоть раз.
— Нам пора проникнуть в царство внутренней колонизации и, возможно, раскрыть тайну выцветания мира… Селестина, — собрался он наконец-то после пары минут недвижной тишины.
— Да. Ой, и чуть не забыла сказать. Клео даст представление в Камбоджийском театре. В июле. Я была бы не прочь её проведать. Возможно, и вас бы за кулисы провела. Она чудесная.
— Благодарю, должен же я как-то принести извинения за заочное упоминание в нелицеприятном свете.
— Должны ей или мне? — хохотнула Селестина. — Не знаю, как вы это сделаете, не смутив её, но уверена, что изыщете способ. И нет, сейчас — ни слова про то, что Камбоджия подменила Конго, его секции и так спихнули с глаз долой и размазали по стенке, — в этот раз грозила она уже шутливо.
