Читаем Мѣрная поступь онлайн бесплатно
Дав архиерею посмотреть на синеющую на степановой груди наколку, парень снял с шеи гайтан, на котором рядышком с нательным золотым крестом висело небольшое золотое же кольцо и положил на пюпитр[17]. Само кольцо было абсолютно настоящим, старинной ромейской работы. Лично отыскал в казне[18] и его, и крестик — из выглядящих подревнее. А вот надпись «Shisman Caesar imperatoris» на внутренней стороне золотого ободка вырезал и старательно «застарил» связанный страшной клятвой мой новый придворный гравёр мэтр Жан Буонасье, бежавший из Франции гугенот и участник подавления произошедшей весной попытки боярского путча. Однофамилец одного из персонажей романа Александра Дюма, сроду не бывавший в Париже на улице Старой голубятни, тем не менее прекрасно понимал: «галантерейщик и кардинал — это сила», а уж «гравёр и царь» — сила — по крайней мере на Руси — гораздо бо́льшая. Происходивший во время путча погром иностранцев в Москве[19] показал, что нынешний самодержец, спокойно относящийся к наличию эмигрантов из Европы, — надёжный гарант относительно безопасного существования и самого Буонасье, и прочих мастеров-европейцев. Тем более, что царь щедро награждает, но и покарать за нарушение тайны может строго…
— Зри, святый отче!
Патриарх поднял гайтан с пюпитра, ощупал кольцо и крестик тонкими сильными пальцами, что-то неслышно пробормотал одними губами. Подойдя к окну, принялся вглядываться:
— Отроче, поднесь огня!
Степан молча подхватил двумя руками стоящий рядом с пюпитром железный кованый шандал и, умудрившись не загасить ни одной из трёх толстых витых свечей, подсветил верховному архиерею. Ввиду секретности предстоящего разговора я заранее попросил патриарха удалить обычно постоянно присутствующего в палате служку, так что Степан, как «молодой», временно исполнял обязанности «подай-принесия». Я мысленно усмехнулся: знал бы Игнатий, что в теле пятнадцатилетнего «отрока» живёт разум семидесятидвухлетнего старца, прожившего в полтора раза дольше самого святейшего и испытавшего на себе и тяжёлые довоенные годы, и самую страшную в истории человечества войну, и послевоенную разруху и восстановление… Но раз теперь необходимо представлять, как на сцене, «неопытного юношу» — Степан и с этим способен справится, тем более, что ему даже гримироваться нет необходимости: как есть безбородый паренёк!
— Облачись! Непочто телесами сверкать-то! Не в термах, чай, паришься! — Голос патриарха всё ещё был недовольным. Вот всё ему не так: «царского знака» нет — плохо, увидел «царский знак» — опять нехорошо, «телеса» смущают… Не поймёшь их, этих греков…
Пауза затянулась…
— Пошто желаешь приблизить сего отрока к себе, Государь? Ежели жил он допрежь… где жил… Так и далее бы там пребывал?
Патриарх явно колебался. С одной стороны он явно не очень-то верил в историю выжившего после морового поветрия болгарского царевича-изгнанника. Да и лицом предполагаемый Стефан-царевич мало походил на смугловатых и чернявых, как большинство южан болгарских юношей, не говоря уже об его пробелах в образовании… С другой же стороны, прибывший в Москву почти что в обозе царского войска и рукоположенный в патриарший сан только под давлением Димитрия Иоанновича, грек Игнатий до сих пор чувствовал себя на Руси чужаком и прекрасно понимал, что держится на верхушке церковной иерархии исключительно благодаря поддержке Великого Государя. Умри тот внезапно — а ведь жизни людские в руце Господа и Он волен в любой момент прервать каждую — и Игнатий тут же лишится патриаршего куколя, сменив его — буде сам останется вживе, а то ведь всякое случается — на простую монашескую скуфейку, а нынешние палаты — на тесную келью. И благодарение Всевышнему, если будет она в кремлёвском Чудовом монастыре, а не в утлой пустыни[20] где-либо на Новой Земле, подобно многогрешным Василиску и Исидору[21]. Впрочем, и живой-здоровый Великий Государь ежели опалу возведёт — худо будет…
Приблизительно так я понял размышления патриарха. Сохраняя абсолютно серьёзное выражение лица, я тихонько подошёл к двери и резко распахнул её, застав врасплох подслушивающего монаха-служку.
— Святейший! Слыхивал я в своих странствиях, что некие святые отцы говорили: любопытство есть смертный грех. Наряду с грехами тягчайшими, яко убийством, грабительством, прелюбодеянием, поелику от него бывают гибельные последствия. Вели своему человеку уйти.
Чуть покрасневший Игнатий сверкнул глазами, бросив служке резкое:
— Удались и молчи!
Когда за ним притворилась дверь сеней, я продолжил по-гречески, не столько для того, чтобы отсечь от беседы Степана, сколько для психологического сближения с патриархом:
