Читаем Мѣрная поступь онлайн бесплатно

Мѣрная поступь

Пролог №1

— Я утверждаю, Ваше Величество, что он — подлый лжец и негодяй! Он воспользовался Вашим доверием — и не оправдал его! Более того: он осмелился нагло обмануть Его Святейшество! Прошло два года с начала его bellum privatum[1], увенчавшейся поразительным успехом, какового, откровенно говоря, никто в Риме не ожидал. И что же? Мерзавец, именовавший себя в послании к Архипастырю всего католического мира «смиренной овцой» и обещавший уничтожить восточную схизму после занятия им московского престола, нагло манкирует своими же заверениями! Его Святейшество недоволен: Московия не только не приняла сияние истинной веры — это ещё можно понять, поскольку страна сия велика и сопротивление перекрещиванию должно быть сильным. Но ведь она и не присоединилась к церковной унии, мало того: бесследно исчезли все, направленные в Москву, братья ордена Иисуса Сладчайшего[2]!

Невысокий плотный человек лет сорока семи на вид, облачённый в подпоясанную фиолетовым кушаком сутану, в раздражении взмахнул рукой, от чего зажатые в кулаке чётки коротко прогудели в воздухе, словно грозный моргенштерн. Неудивительно: Папа был зол не только на нового московитского царя, но и неоднократно выражал неудовольствие и своему нунцию в Жечипосполитой[3]. А личное неудовольствие Его Святейшества… За ним могут последовать серьёзные неприятности. Вот итальянский темперамент графа Рангони и прорывался наружу резкой жестикуляцией и повышенным тоном. Епископ Реджо-Эмилии был одним из немногих, кому дозволялось в таком тоне разговаривать с королём — но лишь до тех пор, пока Сигизмунд будет чувствовать за ним поддержку Матери-Церкви. Стоит её утратить — и пребывание в Кракове[4] может стать смертельно опасным.

Впрочем, сам король — чем-то смахивающий на дрозда длинноносый скандинав с мощно закрученными кверху усищами и похожей на обрезанное перо веера бородкой, свисающей с монаршего подбородка, — не осерчал на его преосвященство. Негодование Сигизмунда Третьего сегодня было обращено вовне стен королевской резиденции — на всё усиливающуюся Сандомирскую конфедерацию бунтующих шляхтичей-рокошан на юге и на обнаглевших бородатых варваров с востока. Бог с ними, с пропавшими монахами: если им суждено пострадать за истинную веру — значит, делать нечего: сонм католических святых пополнится именами ещё нескольких мучеников. Но вот этот щенок, напяливший на хитрую голову царский венец Московии — он своим лукавством унизил самого короля! Как он смел обмануть его! Пять чернигово-северских городов, обещанные им за то, что Сигизмунд не станет препятствовать безумной авантюре, а главное — Смоленск с округой — где они? Там по-прежнему располагаются войска схизматиков, по-прежнему перекрыт водный путь по Днепру до Десны, а самое главное — подати! Те самые звонкие талеры, которые должны поступать в его, Сигизмунда, скарбницу, а на деле пополняют казну подлого московита! А ведь серебро сейчас жизненно необходимо! Как без звонкой монеты приобретать верность магнатерии и служилой шляхты? Как нанимать жолнежей у мадьяр и пруссаков, кормить их и поить, снабжать воинским припасом? Как, в конце концов, размножать памфлеты, направленные против участников Сандомирского рокоша и королевские универсалы? Простой бумажный лист обходится в две дюжины денариев — и это не считая всех остальных расходов — платы за написание памфлета, платы художнику-гравёру, типографам, распространителям — а ведь приходится печатать тысячи штук, а это — десятки ортов! Нет, война чернильниц всё равно обходится дешевле войны сабель — но пенёнзы из королевской скарбницы утекают как вода в водопаде!

Кто будет уважать короля, у которого нет золотого запаса? Да никто! Если так и дальше пойдёт — все здешние мерзавцы-лизоблюды разбегутся на все четыре стороны!

— Не могу не признать Вашей правоты, Ваше преосвященство. Ситуация у наших восточных соседей вновь становится нетерпимой, особенно после трагических событий мая месяца, когда в результате беспорядков в Москве были убиты и ограблены многие мои подданные из хороших фамилий. Да, молодой царь смог тогда разбить отряды заговорщиков и прекратил безобразия. Но с тех пор его поведение стало слишком независимым. Сами посудите: из обещанного им миллиона злотых нами получена едва десятая часть — и последний раз пенёнзы присланы ещё зимой, по санному пути. В вопросе передачи под мою руку шести крепостей с окрестностями я получаю лживые отписки о том, что он, якобы, не имеет возможности выполнить уговор, пока не удовлетворена внутренняя оппозиция. А на то, что в самой Жечипосполитой оппозиция начала рокош против моей власти — в том числе и из-за того, что я, дескать, слишком сильно приближаю к себе святых отцов-епископов — ему, похоже, наплевать! Единственное, что можно поставить в заслугу этому проходимцу — объявление войны Крымскому хану, вассалу султана и отправка войска на юг.

— Не думаю, что бородатые схизматики сумеют одолеть татар. Допускаю, что им и удастся отвлечь на себя немного турецких войск — но в этом уже не будет смысла. Если бы Дмитрий начал поход в прошлом году, сразу после занятия Москвы, это, возможно, и принесло бы некоторую пользу истинным христианам, но теперь, когда заключён Ситваторожский мир и Трансильвания частично перешла под руку императора Рудольфа[5], султан может слать своих янычар и сипахов куда угодно, лишь бы не против католиков.

— Верно, святой отец. Один янычар стоит полусотни московитских стрельцов и будет неплохо, если ушедшие воевать схизматики так и останутся лежать в диких степях, прихватив при этом с собой в ад сколь-нибудь магометан. Тем самым сократятся силы, которые Дмитрий сможет выставить против меня, когда я двину войска, чтобы отобрать принадлежащее мне по праву. Но до этого необходимо подавить наши внутренние беспорядки. Чем может помочь Святая Церковь?..

Пролог №2

Светлая горница со сводчатым потолком и оштукатуренными голубыми стенами, изукрашенными белыми с золотом узорами. Рама среднего из окон с вделанными в свинцовую «решётку» кусками цветных стёкол вынута из проёма и свежий сентябрьский ветерок весело треплет огоньки толстых — в три пальца — восковых свечей, отчего по стенам шарахаются причудливые тени. Ни свечи, ни окна, однако, не спасают от скопившегося по углам сумрака. Ничего не поделаешь: до постройки гидроэлектростанций и начала всеобщей электрификации ещё почти три века, вот и приходится изводить для освещения ценный биологический продукт.

В голубом кафтане мадьярского фасона, заметно более коротком, чем перенятые во времена Золотой Орды традиционные, давно уже всеми воспринимаемые как «исконно русские», хозяин горницы, — да и всей Великой Руси — склонившись над столом, высчитывает параметры предохранительного клапана. Толстый свинцовый карандаш покрывает «арабскими» цифрами привозную немецкую бумагу — целая денга за три неровно обрезанных по краям шероховатых листа. Рядом, придавленные от сквозняка кустарной деревянной линейкой — чертежи узлов паровой машины. Какие «сантиметры-миллиметры»? Чай, на Руси живём, по-своему всё меряем — чтобы враг не догадался. Вон, под Тулой на железном руднике скоро должны проложить деревянные рельсы для вагонеток — с шириной колеи в три четверти сажени. Да, это чуть больше введённых Николаем первым «1524 мэмэ», но где тот Николай? Может, и вообще на свет не появится, а рельсовые дороги нужны уже сейчас! Пока не железные — плохо в государстве пока с металлами, но уж дерево-рельсовые, как при Сталине до войны на лесозаготовках строили[6] — соорудить мы в состоянии. Чего-чего, а лесов на Руси-матушке пока что хватает, главное — не хищничать и не забывать высаживать новые деревья. Для того Лесной приказ теперь создан, а с весны по разрядам[7] государевы лесничие будут рассылаться.

Раздался быстрый металлический стук.

— Входи!

Тяжёлая, окованная железом дверь приотворилась и в горницу плавно и ловко «втёк» молодой мужчина с коротко подстриженной «в скобку» бородкой, облачённый в неброский чёрный кафтан с диковато-футуристично выглядящими полотняными канцелярскими нарукавниками, покрытыми пятнами чернил. Поклонился, коснувшись пальцами половицы. Выпрямившись, доложил:

— Великий Государь Димитрий Иоаннович! По твоему велению салдат Стенька Пушкарёв из Красно-Московского полка званый, доставлен. В передних сенцах повеления входить дожидается.

— Так зови! И пока не прикажу — никого ко мне не пускать, разве что Второе Пришествие начнётся. И сами там у дверей не подслушивайте: тайный разговор будет. Понял ли, Гриша?

— Истинно понял, Великий Государь! — и «секретарь» Григорий Нелидов-Отрепьев, поклонившись теперь уж «малым чином», так же тихо и плавно «вытек» за дверь. Несколько секунд спустя в горницу зашёл невысокий парень, пятнадцати-шестнадцати годов на вид, в «благоухающих» дёгтем грубых сапогах рыжей кожи, сером суконном кафтане, перехваченном наискосок матерчатой перевязью, которую оттягивали грубые ножны с чуть искривлённым тесаком западноевропейского типа. Этими трофеями давно отгремевших войн за побережье Варяжского моря, именуемого всякими там немцами Балтикой, при формировании первого русского полка нового строя вооружили артиллеристов и, частично, инженерно-строительную сотню, а по-русски — розмысловую посоху. Перевязь крест-накрест пересекала лямка холщовой сумки-торбы, в которой полагалось носить заткнутый квачом кувшинчик с водой, две гривны[8] сухарей, три — полбяной крупы в отдельных мешочках, нож, оселок и огниво с трутом. Вода, конечно, постоянно расходовалась, но остальные продукты считались «неприкосновенным запасом», который полагалось обновлять ежемесячно. В руках солдат сжимал введённую для его полка богатырку с раскинувшим крылья по чёрному сукну звезды белым контуром двуглавого орла — такого, каким его изображали во времена, когда русские воины прошли от Малоярославца до Парижа, отразив нашествие объединённых под рукой Наполеона европейских армий. От красноармейской будёновки головной убор отличался вделанным внутрь железным каркасом-черепником, предназначенным для защиты головы от сабельного удара сверху. На груди парня красовались знак в виде Шапки Мономаха с датой от Сотворения Мира «ЗААД» и словом «БЫЛЪ» под ней и пришитая за красную ленточку к кафтану серебряная медаль с наложенным поверх скрещенных сабли и пищали георгиевского крестика с пятиконечной звёздочкой вместо медальона с «ездецом московским» в центре и надписью «За отвагу». Одним словом, вид посетителя своей эклектичностью ввёл бы в изумление любого историка-униформолога будущих времён.

— Здравия желаю, Ваше Величество!

— И тебе здравствовать, Степан Тимофеевич, товарищ Пушкарёв. В четвёртый раз с тобой видимся, а всё толком никак не познакомимся. Непорядок. — Царь поднялся из-за стола и, автоматически оправив кафтан под опояской, согнал складки за спину. Сделав несколько шагов, подошёл почти вплотную к солдату. — Так ты, говоришь, «служишь Советскому Союзу»?

— Так точно!

— Вот и я когда-то служил. А теперь приходится служить исключительно трудовому народу, да и не только трудовому: бояре с дворянами землю не пашут и в кузнице молотом не бьют, а всё равно — свои, русские. Тебя как зовут-то, Пушкарёв? Только на самом деле, а не как этого вот паренька? — царский палец ткнул в прикрытую кафтаном грудь.

— Так и зовут, Ваше Величество, Степаном Тимофеевичем. Только не Пушкарёвым, а Ртищевым.

Лицо хозяина горницы вдруг резко изменилось и побледнело, будто текущая по капиллярам под кожей кровь мгновенно испарилась. Он непроизвольно отшагнул назад, потом, резко взял себя в руки:

— Стёпка? Ртищев?

— Так точно. Капитан в отставке Ртищев Степан Тимофеевич, тысяча девятьсот двадцать первого года рождения. Погиб при разгоне ОМОНОМ людей в московском метро «Баррикадная» осенью девяносто третьего — и вот после этого стал ощущать свой разум в «этом вот пареньке». Вы, товарищ царь, похоже, тоже из наших?

— Из наших? Да ты не представляешь, насколько из наших-то! — И пресветлейший и непобедимейший Монарх, Божиею милостию Цесарь и Великий Князь всея России, и всех Татарских царств и иных многих Московской монархии покорённых областей Государь и Царь, шагнув вплотную к солдату, заключил того в крепкие дружеские объятья.

— Не узнать тебя, Стёпка: и лицо поменялось, и голос, да и росту в тебе убавилось. Так ведь и ты меня не узнаёшь. Не узнаёшь ведь, казарлюга[9]? — Отпустив собеседника из объятий, царь ухватил того за рукав кафтана и подвёл к столу. — Садись давай! Других стульев здесь нету, а держать гостя на ногах — не дело!

— Нет, не узнаю, Ваше…

— Умнов я, Митька, корешок твой! Забыл второй сабельный эскадрон славной селивановской кавдивизии?

— Да не может того быть!

— Может-может! Как говорится, не человечьим хотением, а божьим соизволением всякое в жизни случается — и в той, и, получается, что и в этой. Хотя в наличии библейского бога до сих пор испытываю сомнения. В Писании ясно сказано, что он — бог еврейский, и первая заповедь им запрещает другим богам поклоняться. А раз запрещает — значит, было кому.

— Ты того… Бога не трожь! Я хоть и коммунист с сорок третьего года, а всё же в старой вере крещёный был, хоть и нагрешил за жизнь немало.

— Да я и не трогаю. Но сомневаться-то могу?

— А ты точно Умнов? Чем докажешь?

— Ну не партбилетом же мне клясться! Вспомни лучше, как в девяностом ко мне в Ворошиловград из Ленинграда приезжал, а у тебя на полуботинке каблук отклеиваться от ходьбы начал.

— Точно. Было такое. Я ведь тогда специально разношенную обувь в поездку надел, знал, что опять по городу с собой таскать примешься. Точно ты! Ну, здорово, Митька!