Читаем Варяг II онлайн бесплатно
Мы развернулись и побежали что есть сил к своему кораблю, к своему спасению. А в спину нам ударили звуки дикой, яростной и отчаянной рубки. Крики ужаса. Вой собак. Безумный и торжествующий хохот берсерка.
Эти чертоги казались сагой, вырезанной в дереве и камне. Под потолком, теряющимся в дымной мгле, висели переплетенные перекладины, словно кости исполинского зверя. Тени от языков пламени в очаге плясали на стенах диковинными чудовищами. А воздух бурлил в дыму столетних сосен. Он пачкался о запахи воска, меда и пота могучего хирда.
На троне восседал Харальд. Его седые волосы морской пеной ниспадали на плечи, оттеняя бороду — настоящее произведение искусства. Она была заплетена в две толстые, тугие косы, перехваченные серебряными кольцами. Морщины у глаз лучиками расходились от пристального взгляда, привыкшего вглядываться в дальние горизонты. А сами глаза казались голубыми озерами, в которых плавали осколки зимнего неба. В них не было ни тепла, ни гнева — лишь бездонная, спокойная мощь, способная в один миг обернуться сокрушительной бурей. Конунг медленно вращал в пальцах массивный кубок из вяза, время от времени прикасаясь к нему губами.
Рядом, в почтительной позе, стоял его брат, Рагнар. Столь же крепкий, но лишенный царственной величавости Харальда. Его лицо было выдублено ветрами и жизнью, глаза смотрели на мир с практичной прямотой воина и морехода.
— Бьёрн Веселый, — голос Харальда заполнил собой все пространство зала. — Он устроил на тинге представление для старух и детей. Вместо того чтобы вырвать с корнем сорняк у соседа, он посылает к Ульрику Старому своего ученого трэлла с корзиной трав и сладкими сказками. Скажи, Рагнар, отточен ли наш топор? Готов ли он крушить дубовые ворота, а не щипать траву?
Рагнар кивнул:
— Флот стоит у островов, как стая голодных волков. Драккары тяжелы от оружия и ярости воинов. Только прикажи, брат — и мы сможем опрокинуть Буян в море. Его частоколы станут щепками для наших костров.
Харальд медленно поднялся. Каждое его движение было исполнено неспешной, грозной грации. Он подошел к стене, где на огромной, выделанной шкуре зубра была начертана карта его мира. Береговые линии, фьорды, поселения — все было выжжено рукой мастера. Его палец с нажимом ткнул в сердце владений Бьёрна.
— Люди — как дикий медведь. Он рыщет по лесу, пока не встретит охотника с верным копьем. И иногда копье должно пронзить его горло, чтобы остальные медведи поняли: этот лес теперь не принадлежит им. Бьёрн мнит себя хозяином чащи. Но он — лишь старый кабан, охраняющий свою грязную лужу. Сила… это единственный язык, на котором говорят боги и люди. От червя в земле до конунга на троне. Все остальное — лепет трусов.
Он повернулся к брату, и в его ледяных глазах вспыхнул отдаленный отсвет далекого пожара.
— Наши боги не сидят сложа руки. Один добровольно повесился на Мировом Древе, принеся себя в жертву, чтобы добыть знание. Но знание без воли, способной сокрушить врага, — что корабль без руля… лишь игрушка ветра! Тор своим Мьёльниром не ведет дискуссий с великанами. Он обращает их в пепел. Быть конунгом — не значит носить золотую гривну на шее. Это значит — выковать из разрозненных осколков единый меч. И если для этого нужно окунуть эти осколки в расплавленное железо собственной воли, так тому и быть. Порой новый порядок рождается только в горниле хаоса.
— Ты видишь истину, брат, — без тени сомнения ответил Рагнар. — Мелкие ярлы сами приползут к твоим ногам, когда увидят, что стало с Буяном. Он станет краеугольным камнем твоего престола.
Уголки губ Харальда дрогнули в подобии улыбки. Это было холодное и безрадостное зрелище.
— Завтра. С первым лучом солнца! Я и мой хирд отплываем к островам. Пусть Бьёрн забавляется со своим целителем. Мы привезем ему иной дар. Не мед и слова, а сталь и молот войны.
Он замолчал, его взгляд устремился сквозь стены, в будущее, которое он уже держал в своих руках.
— И, Рагнар… Вели приготовить мой драккар. Перекрасьте его парус. Я хочу видеть его алым. Цветом зари, что встает над полем брани. Цветом крови, что будет литься во имя единого Севера.
Мы вывалились из чащобы, как подраненные звери. Ноги были ватными и не слушались, в легких пылал огонь, а в ушах стоял ужасный хор: предсмертный хохот Расмуса, сумасшедший лай псов, топот и крики погони за спиной.
Наш лагерь возник за поворотом. Он крепко врос в подножие исполинской скалы, что древним стражем принимала на себя ярость непогоды. Под сенью многовекового дуба горел костер.
У пламени копошилась наша дюжина. Огонь, затравленный дождем, шипел и боролся за жизнь, отбрасывая трепещущие тени на усталые лица.
На отмели, дергаясь на якорных канатах, как приговоренный к виселице, стоял наш струг. Море бушевало в неподдельном гневе. Валы, черные, как деготь, с гривами бешеной пены, с ревом обрушивались на берег, словно пытались сгрызть его. Ветер выл и рвал одежды, пытался сорвать все, что не прибито гвоздями.
