Читаем В горах Ештеда онлайн бесплатно

Антош молча отворил перед нею дверь занимаемой им комнаты в первом этаже. Он понял, что для него настала самая трудная минута. До этого он и сам собирался под каким-нибудь предлогом пригласить мать к себе, объяснить ей все и постепенно убедить ее в своей правоте. Ведь удалось же ему однажды заручиться ее поддержкой, не отказалась же она одобрить его тайный разрыв со старостихой. Теперь он надеялся добиться согласия матери и на открытый разрыв с женой. Вступая на новую жизненную стезю, он, разумеется, сознавал, как нелегко ему будет привлечь мать на свою сторону, и был готов к упорному сопротивлению, слезам, уговорам, но никогда не допускал мысли, что она может не признать его доводов, полагался на ее великую любовь к себе, на ее живой, беспристрастный ум. Не напрасно же называли ее чудачкой за то, что она не подчинялась никаким предрассудкам и всегда руководствовалась лишь велением собственной совести. Но в эту минуту он не увидел в ее глазах любви, а в голосе не ощутил желания спокойно, сочувственно и с пониманием выслушать его. Антоша не удивило, что для нее уже не тайна его прошение о разводе. Поразительно было другое: мать намекала и на его тайный сговор с Сильвой. Неужели девушка сама обмолвилась об этом, не в силах сдержать свое нетерпение? Он не мог предположить, что инстинкт материнского сердца раскрыл Ировцовой и его любовь к Сильве и его дальнейшие намерения.

Антош подал матери стул, сам же остался стоять перед ней, как преступник перед судом. Он догадывался, что мать его осуждает, что она, даже не выслушав его, уже вынесла свой приговор. Мучительное чувство овладело им. Он не раз рисовал в своем воображении эту минуту, однако совсем иначе. Этот разговор, которого он давно ждал, представлялся ему волнующим, но не грозным, исполненным значения, решающим, но не таким мучительным.

— Вы пришли из-за старостихи? — прервал он наконец молчание, не дождавшись от матери вопроса. Только глаза ее говорили с сыном, говорили чуждым ему языком, который он отказывался понимать.

— Зачем спрашиваешь? Ведь ты это знаешь с первой минуты, как увидал меня, — горько ответила Ировцова.

— Тогда я не стану ни о чем спрашивать и сразу же отвечу. Я хочу, чтобы люди в конце концов узнали то, что уже давно известно богу. Достаточно с меня лицемерия и лжи.

— Значит, ты требуешь от старостихи развода лишь для того, чтобы устранить ложь и лицемерие? — усмехнулась мать.

— Да, — гордо ответил Антош, — комедии со старостихой пора положить конец, ибо во мне пробудилось чувство. Я узнал девушку и полюбил ее, как истинную избранницу своего сердца.

— Не произноси ее имени! — воскликнула мать, до глубины души возмущенная вызовом, звучавшим в голосе сына. — Не хочу слышать его из твоих уст, чтобы, проклиная это имя, не согрешить перед господом! — А затем спокойнее, но с еще большей душевной болью добавила: — Как станут называть вас люди, когда до них дойдет это известие?

— Они будут называть ее и меня одинаково, ибо Сильва перед алтарем божьим получит мое имя.

— Так, значит, это правда! — Ировцова схватилась за сердце. Оно колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется. — Ты, не краснея, признаешься, что ведешь себя как легкомысленный мальчишка, и — более того — скоро станешь еретиком и вероотступником, взяв на душу величайший грех. Как я переживу это? Боже милосердный, неужто ты будешь спокойно взирать на свое и мое поругание?

— Един бог на небесах, матушка, и все пути, по которым мы идем с чистым сердцем, ведут в его лоно. Не взывайте к нему, чтобы он покарал меня, ибо я не отрекусь от него и не выставлю вас на позор, если пойду не той стезей, которой шел до сих пор, а иной… Напротив — в моих словах и поступках отныне будет одна лишь правда.

— Пресвятая богородица, не слушай, как он богохульствует! Он сам не ведает, что говорит, в любовном затмении он лишился разума, рассудительности и добродетели. А дети твои, слепец, что ты замыслил сделать с ними?

— Они будут при мне. Вы ведь знаете, что у них нет матери. Она бросила их, когда к ним подкрадывалась смерть. В ней оказалось меньше любви, чем в бездушной твари. Она потеряла навсегда право на мое и на их уважение.

— Что же будет с твоей матерью, Антош, с матерью, которая ни разу тебя не обидела, всегда о тебе добросовестно заботилась и только из-за чрезмерной любви к тебе согрешила — недостаточно строго наставляла тебя, не приучила выполнять свой долг? — заплакала Ировцова.

Напряженная внутренняя борьба отразилась на лице сына, прежде чем он тихо ответил ей:

— Моя матушка, не сомневаюсь, поймет, что иначе я не могу поступить.

— На этот раз ты ошибаешься, мое беспутное дитя, — выпрямилась бледная как смерть Ировцова. — По крайней мере на этот раз твоя мать будет строже, чем твоя притупившаяся совесть.