Читаем В горах Ештеда онлайн бесплатно
Сознание Антоша не всегда было затянуто столь густой пеленой, чтобы он совсем не замечал происходящего вокруг. Хотя он не в силах был прорвать завесу тумана и прогнать бредовые видения, все же порой наступало прояснение, и потому он не мог не заметить всего, что делала для него Сильва, не мог не почувствовать, как она тревожится за его жизнь. Слышал он и ее мольбы и тайные ночные обеты, произносимые в минуты горестного отчаяния. Эти молитвы вселяли в него новые силы; слезы, которыми она орошала его руки, охлаждали в нем пылающую кровь. Порой он пытался сказать ей это, подать хоть слабый знак, что все понимает, но не был способен вымолвить ни единого внятного слова. Только хрип вырывался из его воспаленного горла, распухшие руки ему не подчинялись, покрытое гнойниками лицо ничего не выражало, отекшие глаза бессильны были что-нибудь высказать взглядом. В течение многих недель Антош оставался столь обезображенным, что не похож был на человека. Он чувствовал, что даже мать, подходя к нему утром, пугается тех губительных следов, которые оставила на нем за ночь болезнь, и слышал, как она горюет, что он может остаться уродом, а то, не дай бог, лишиться зрения или слуха. Сильва же никогда ни на что не сетовала. Антош знал, что в ее глазах он останется прекрасным, — пускай хоть весь мир придет в ужас от его безобразия.
Когда горячка отпустила наконец немощное тело, а сознание избавилось от кошмаров, Антош долгое время чувствовал себя еще настолько слабым, что лежал пластом. Вялость сковывала все его движения, но освободившийся от пут болезни разум уже неотступно следил за картинами новой жизни. Как бы обрадовалась Сильва, если бы знала, чем неустанно занята его мысль!
В одну ясную лунную ночь Антош впервые ощутил в себе достаточно сил, чтобы самому приподняться. Он тихо сел в постели; все в комнате дышало спокойствием, дети и старая мать спали поодаль, слышно было лишь тиканье часов. Одна Сильва бодрствовала уже которую ночь! Опершись подбородком о спинку кровати, она мечтательно смотрела в запотевшее окно. Антош, не нарушая молчания, долго с невыразимой нежностью наблюдал за ней. Она показалась ему бледной и осунувшейся. В ее обычно живых и веселых глазах застыла задумчивость. Она расслабленно клонилась вперед, одежда свисала с ее прежде такой ладной фигуры. Все в ней свидетельствовало о глубоких душевных потрясениях. Антош невольно вспомнил их первую встречу: в какой задорной позе стояла она в своем туго зашнурованном красном корсаже на кадке, с победоносной, смелой улыбкой держа на кончике сабли отрубленную голову петуха! Какая перемена произошла во внешности и характере Сильвы! Кто бы мог тогда сказать, что с безграничным, чисто женским самопожертвованием она поставит на карту свою жизнь, чтобы спасти его и детей? Она бы первая этому не поверила.
Вдруг Сильва подняла голову и с серьезным выражением лица трижды поклонилась кому-то за окном. В это мгновение окно занялось нежным светом: полная луна всходила над вершинами. Сильва приветствовала владычицу ночи, как, согласно поверью, должен сделать всякий, кто обращается к ней с просьбой. Девушка тихо молила исцелить Антоша.
Тут на ее голову легонько опустилась чья-то ладонь, и Сильва поняла, что мольба ее услышана. Она дотронулась до руки, которая в эту ночь впервые горячо и любовно искала ее руку, и со слезами поцеловала ее. На этой руке все еще сохранился багровый шрам — память о некогда нанесенной ею ране.
— Сумею ли я вознаградить тебя за все, если с этой минуты буду жить только для тебя? — дрожащим голосом спросил Антош.
Слова его так поразили Сильву, что она не решалась ответить. До сих пор она ни разу не заглядывала в будущее. У нее вообще не было привычки думать о завтрашнем дне. В этом отношении она оставалась такой же детски наивной и непосредственной, какой была, живя у дяди. Антош объяснил себе ее молчание тем, что она сочла его слова продолжением бреда.
— Я не брежу, Сильва, можешь верить каждому моему слову: давно уже не было у меня такой ясной головы, как сейчас. Не шуми! — добавил он еще тише, когда она в страстном порыве опустилась на колени, только теперь до конца поняв значение произнесенного им обета, тем более неожиданного, что она еще не успела забыть, как неумолимо он гнал ее от себя до болезни. — Не разбуди спящих — мне нужно серьезно с тобой поговорить. Старостиха отвергла меня и моих детей, равнодушно отдав нас во власть смерти, ты спасла нас своим бесконечным бдением, несчетными слезами, спасла, подвергая опасности собственную жизнь. Тебе мы принадлежим по праву, чтобы об этом ни сказали люди…
Но что за дело было счастливой Сильве до каких-то прав и мнений? Зачем вообще о них вспоминать?
— Я сыт по горло той комедией, которую мы разыгрываем со старостихой. Теперь, когда мое сердце принадлежит тебе, невозможно, чтобы все оставалось по-прежнему. Хватит с меня лжи! Ты стократ заслужила, чтобы мои дети звали тебя матерью, и они будут тебя так звать.
Сильва слушала его с замиранием сердца.
