Читаем Совиные врата онлайн бесплатно
Она понизила голос.
— Прем и Хансен запретили. А когда я в конце концов все-таки написала…
Я понял. На кону стояли репутации, карьеры, рабочие места, финансирование и научные результаты. Заговори Марит об этом с остальными, она, вероятно, нарвалась бы только на насмешки, издевки и сопротивление.
— Почему ты хотела все прекратить?
— Там, внизу, что-то есть, — прошептала она. — Я почувствовала это на себе. Начиная с шестьдесят восьмого километра все меняется.
Я чуть наклонил голову.
— Меняется шахта?
Она покачала головой.
— Шахта меняет тех, кто спускается вниз.
Я понял, о чем она.
— Ты видела лик Кристиансона?
Марит кивнула.
— Это ужасно.
Она вытерла руки о брюки.
— На станции медленно расползается безумие, но никто, кажется, этого не замечает.
Некоторое время я молчал.
— Мы получили финансирование еще на год исследований, — сказал я наконец.
— О нет!
Она посмотрела мне прямо в глаза.
— Алекс, мы не знаем, с чем имеем дело.
— Именно поэтому мы здесь. Чтобы выяснить.
— А если шахта не хочет, чтобы мы выяснили?
— Марит. У шахты нет собственной воли.
— А если есть?
— Марит, — строго сказал я.
— Я знаю только одно: она сеет страх и ужас. Люди в скверном состоянии.
— Физически?
Я подумал о плохом питании, недосыпе и холоде, но Марит покачала головой.
— Психически, — ответила она. — Рассудок у них на пределе. Это лишь вопрос времени…
Она не договорила.
Я услышал достаточно. Я вышел из псарни. Пришло время самому составить первое впечатление.
ГЛАВА 43
Остаток вечера я провёл на станции. Со времени моего последнего приезда лагерь разросся — особенно жилые помещения. У Хансена, Према, Марит и у каждого из пяти землепроходцев, которые теперь жили в лагере, была своя каморка; все эти комнаты, одна за другой, постепенно пристраивались к центральному зданию.
Через всю станцию тянулся длинный коридор, от которого расходились проходы в отдельные отсеки. Средоточием же по-прежнему оставался шахтный зал с лабораториями. За главным корпусом располагались псарня, склады товаров и припасов, дизельные цистерны, мастерские и генераторная.
Так станция на Дьявольской равнине превратилась в маленькое автономное поселение. Правда, выглядела она удручающе: всё здесь напоминало захудалый кабак, до которого никому нет дела.
С матросским вещмешком за плечом я прошёл по станции, не встретив ни души. Из «Казино», как Хансен называл общую комнату, доносился глухой гул голосов, но я туда не заглянул — пока нет.
Вместо этого я вошёл в свою старую комнату. На меня тотчас нахлынули знакомые запахи: деревянных балок, масляных ламп, свечного воска, свежей простыни и многочисленных книг на полках.
Я высыпал содержимое вещмешка на кровать и стал устраиваться на ближайшую неделю. Разжёг печь, зажёг масляные лампы, разложил пожитки по шкафу и сварил на плите крепкий кофе. Прежде чем идти в «Казино» знакомиться с командой, я хотел просмотреть личные дела, которые Хансен оставил мне на письменном столе рядом с машинкой.
За чашкой горячего варева я принялся перелистывать досье; правда, в них значились только имена. Норвежскими землепроходцами были Йертсен, Рённе, братья Бьёрн и Нильсен, а также Лииса — единственная среди них женщина.
Хансен и Прем приложили к делам несколько рукописных заметок, и, если хотя бы половина написанного соответствовала истине, я угодил в настоящий дурдом. У каждого землепроходца имелся собственный заскок.
Братья Бьёрн и Нильсен оказались рослыми, грубо скроенными мужиками. Судя по заметкам Према, отличить их друг от друга было нетрудно.
Бьёрн, младший, раз в неделю брил голову наголо, чтобы всякий мог прочесть на его лысине вытатуированные названия грузовых судов, на которых он нанимался матросом. Несомненно, из двоих он был умнее.
Нильсен, его старший брат, тоже был детина что надо, но куда безумнее. Однажды на русском грузовом судне он, поспорив, ножом отсёк себе три фаланги пальцев. Я слышал об этих играх и испытаниях храбрости, когда мужчины за деньги калечат сами себя. Мне совсем не хотелось знать, какие ещё шрамы украшают его тело.
Йертсену было около пятидесяти, и он считался старшим среди землепроходцев. Бывший углекоп страдал тягой к спиртному, а потому пил исключительно разведённое в воде сухое молоко. Кроме того, он отказывался от всякой пищи, уже лишился зубов и исхудал до измождения. Теперь в нём не набралось бы и пятидесяти килограммов.
Причиной такой жизни, по всей видимости, стала авария в шахте, где Йертсен две недели пролежал под завалом. Под землёй ему являлись голоса и видения — или случались иные душевные переживания; не более чем бредовые картины, какие вполне могут возникать от обезвоживания и нехватки кислорода.
С тех пор он зарёкся пить, истязал себя и постился на грани возможного. Остальные землепроходцы прозвали его Священником, потому что каждый вечер он читал Библию и донимал товарищей подходящими к случаю цитатами.
