Читаем Совиные врата онлайн бесплатно
У нас с Катариной родились двое здоровых детей — девочка и мальчик, — но после появления на свет третьего ребёнка она умерла от родильной горячки. Через неделю умер и младенец. Они похоронены на Венском центральном кладбище, неподалёку от Бетховена, Шуберта и Брамса. По крайней мере, это я ещё смог для неё устроить: театр и музыка всегда были великой страстью Катарины.
Тогда мне казалось, что мы с Катариной были прокляты — из-за нашего пребывания на острове, из-за моих исследований и тех страшных переживаний, которые я долгие годы тщетно пытался вытеснить из памяти.
Эта мысль и подтолкнула меня — уже вдовца — летом 1931 года, через тринадцать лет после окончания войны, попытаться разыскать Марит и Лиису.
Проследить путь Марит оказалось проще. В последний раз я видел её на побережье Исландии, где мы — она всё ещё ослабленная ранами, я совершенно сбитый с толку новой встречей с Кристиансоном — лишь коротко простились.
Как я узнал теперь, Марит осталась в Исландии. Много лет она прожила на побережье, в деревне неподалёку от Рейкьявика, где жили и её братья со своими семьями. В общинном управлении Рейкьявика я выяснил, что она с немалым успехом проектировала и собственноручно строила как свайные дома, так и плавучие жилища.
У неё было столько талантов, и один из них теперь позволял ей создавать настоящие лодки, а не кораблики в бутылках.
Кроме того, я услышал, что она вышла замуж за пожилого мужчину, библиотекаря из Рейкьявика. Детей у них не было. Марит умерла рано, не дожив и до тридцати девяти: во время рыбалки, выйдя на вёсельной лодке. Она ушла из жизни так же полной приключений, как и жила.
Я посетил её могилу в Рейкьявике и недолго поговорил с младшим братом Марит — тем, кто из всей семьи был ей ближе прочих. Тем самым братом, который стал архитектором. Он пригласил меня к себе домой и подарил фотографию Марит, тонкую тетрадь-дневник и один из её корабликов в бутылке: миниатюрную модель «Скагеррака» в пустой ромовой бутылке, сделанную ею незадолго до смерти.
После этого мой путь снова лежал в Вену. По дороге домой, в поезде, я читал дневник Марит и узнал, что она долгие годы поддерживала связь с Лиисой. Две женщины много лет переписывались, и так я наконец напал на след Лиисы.
Я узнал, что Лииса была беременна — уже тогда, когда в 1914 году покидала остров вместе со мной. В ту же минуту я понял:
Я сразу попытался найти её и связаться с ней. Как мне стало известно, сперва она жила в Мальмё, затем в норвежском Хаммерфесте, потом долгие годы на острове Готланд, а позднее снова на родине, в Финляндии, неподалёку от Хельсинки.
Я видел Лиису ещё только один раз — в 1934 году в Хельсинки. Она руководила приютом для одиноких матерей и попутно писала книги. Она показала мне фотографии своей дочери. Девушку звали Финья; фамилия у неё была Туюнен, как у матери, и выросла она красивой, умной женщиной.
Финья вышла замуж уже в девятнадцать и теперь сама ждала ребёнка.
После того как Лииса показала мне приют, мы снова стали прощаться. Для меня это была неловкая минута. Я хотел предложить ей деньги, но едва сунул руку в карман, как она положила ладонь мне на руку.
— Всё хорошо, — сказала она так, словно точно знала, что я собираюсь сделать, и от этого мне стало мучительно стыдно.
Она пристально посмотрела на меня.
— Я сказала тебе это ещё тогда, Александер, и повторю теперь. Ты хороший человек. Та ночь с тобой была прекрасной, и я ни о чём не жалею. У меня есть чудесная дочь, которая любит меня больше всего на свете, а скоро будет и внук. Пока всё говорит за то, что ребёнок родится здоровым и крепким. Если это будет мальчик, его назовут Янисом.
— Я рад. — Я улыбнулся. — У тебя всё хорошо?
Она кивнула.
— А у неё?
Лииса снова кивнула, потом тоже улыбнулась.
— У Финьи хороший муж. И я счастлива. У меня есть женщина, знаешь. Мы вместе уже много лет.
Я вспомнил насилие, которое Лииса пережила от своего деда, и тогда понял. Возможно, та ночь на Шпицбергене стала для неё своего рода исцелением — способом преодолеть страшную травму, встретившись со страхом лицом к лицу и пережив его заново. Это звучало жестоко, но, по-видимому, помогло.
После крепкого, сердечного объятия мы простились, и я снова уехал в Вену.
Несколько лет спустя, в начале 1938-го, я отправил Финье Туюнен по почте свой первый дневник — тот, где рассказывалось о неудачной экспедиции на Шпицберген и об открытии шахты. Она так и не поблагодарила меня, но это не важно.
Быть может, однажды ей захотелось прочесть его и узнать, кем на самом деле был её отец и какая мечта увлекла его на Крайний Север, где он в конце концов встретил её мать.
